Скучающий жених Барбара Картленд Маркиз Мерлин, под влиянием обстоятельств вынужденный жениться на дочери богатого соседа, уверен, что у него не может быть ничего общего с молодой супругой. Однако Лукреция придумывает ловкий план, чтобы увлечь маркиза. Преподнося сюрприз за сюрпризом, девушка разжигает в нем любовь, но внезапно оказывается втянутой в опасное приключение… Барбара Картленд Скучающий жених От автора В мае 1803 года перемирие закончилось между Англией и Францией. Сообщение о том, что 18 мая Британский флот захватил на море два французских корабля, вызвало у Наполеона Бонапарта неистовую ярость. Он немедленно отдал распоряжение арестовать всех британских путешественников во Франции. Заключению были подвергнуты около десяти тысяч человек. Одних, подобно сэру Ральфу Аберкомби, задержали при посадке на корабль в Кале, других – как только они сходили на французский берег. Один британский баронет, задержавшийся всего на несколько часов, чтобы насладиться обществом некоей привлекательной парижанки, попал в заключение на одиннадцать лет. Подобное нарушение прав мирных граждан, идущее вразрез с законами цивилизованных государств, убедило англичан, что они имеют дело с необузданным дикарем. Глава 1 1804 – Останься, прошу тебя! Голос был полон мольбы, но маркиз все же освободился от рук, крепко обнимавших его, и поднялся с постели. Переступив через прозрачное газовое неглиже, лежавшее на полу, он поднял свой белый шейный платок и подошел к туалетному столику. Обернув платок вокруг шеи, маркиз завязал его с ловкостью, которая восхитила бы многих его современников. Женщина, неотрывно смотревшая на него, и не пыталась прикрыть свою наготу. Леди Эстер Стэндиш прекрасно знала – она слышала это бессчетное число раз, что ее тело – верх совершенства. Она лежала, откинувшись на обрамленные кружевом шелковые подушки, обнаженная – лишь две нитки черного жемчуга на прелестной шее – и действительно была великолепна. Белокурые волосы, голубые глаза, белая кожа – вот атрибуты красоты «несравненных», за которые поднимались тосты в клубах Сент-Джеймса, – и Эстер Стэндиш затмевала всех своих соперниц. Но в эту минуту она думала не о себе, что было для нее необычно, а о маркизе Мерлине, стоявшем перед ее туалетным столиком спиной к ней, так что его лицо отражалось в зеркале. Она наблюдала за ним в том ракурсе, который позволял ей оценить ширину его плеч и мускулистый торс, тонкую талию и узкие бедра. Хотя у него было тело атлета без единой лишней унции, его движения и манеры производили впечатление ленивой небрежности, и окружающие часто удивлялись, как ему удается сохранять такую форму. «В маркизе есть нечто, делающее его неотразимым для женщин, – говорила себе Эстер Стэндиш. – Может быть, этот его равнодушный взгляд, которым он их оценивает?» Его полуопущенные веки, привычка растягивать слова и более всего нотка насмешки в голосе, мешавшая понять, серьезен он или шутит, покоряли дам. «Эти черты маркиза и привлекают женщин, и они начинают упорно его преследовать», – подумала леди Эстер. Полюбовавшись тем, как маркиз приводит в порядок свои ухоженные волосы (по моде того времени, заданной принцем Уэльским, они должны были выглядеть так, будто их взлохматил ветер), она спросила: – Когда я увижу вас снова? – Мы, несомненно, встретимся сегодня вечером в Карлтон-хаусе, – ответил маркиз. – Представляю, как там будет нестерпимо жарко! И почему это Принни вздумалось навлекать на себя критику таким показным гостеприимством? Принни было светское прозвище принца. – Его королевскому высочеству наскучила война, – усмехнулась леди Эстер, – и мне тоже. – Я могу в это поверить, – согласился с ней маркиз. – Однако эта страна ввергнута в отчаянную борьбу за выживание, и много лет пройдет, прежде чем мы снова познаем радости мирной жизни. Он говорил серьезно, но леди Эстер лишь презрительно пожала плечами. Годом раньше, в 1803 году, когда перемирие с Наполеоном закончилось, Англия объявила войну тирану. Леди Эстер не могла смириться с тем, что мужчины, которые склонялись перед ней в восхищении и готовы были служить ей, теперь были озабочены служением своей стране. Перемирие 1801 года, которое дало Наполеону время собрать армию и спланировать свое вторжение, рассматривалось англичанами как возможность распустить пол-армии и сократить численность кораблей во флоте. Возобновление военных действий, наступившее прежде, чем Франция успела должным образом к ним подготовиться, вызвало национальный подъем. Свыше трехсот тысяч человек стали добровольцами, в числе которых были представители всех слоев общества. От герцога Кларенского[1 -  Герцог Кларенский (1792–1849 гг.) – впоследствии король Великобритании Вильгельм IV (1830–1837 гг.). (Здесь и далее – прим. перев.)], командовавшего корпусом Буши, до наемного сельскохозяйственного рабочего с самым жалким жалованьем, – все они были полны решимости дать отпор французам, если те высадятся на южном побережье. – Я тебе говорила, что вся эта прошлогодняя ребяческая истерия была совершенно необязательна, – сказала леди Эстер. Она вспомнила, как была взбешена тем, что ее тогдашний любовник поступил вместе с герцогом Бедфордом рядовым в местный корпус, где капралом служил сам лорд-канцлер. – Во всяком случае, мы показали Бонапарту, что настроены серьезно, – возразил маркиз, – и не исключено, что мы еще сможем показать характер, если только какие-нибудь идиоты не будут нам препятствовать. Его голос был полон презрения. Леди Эстер помнила: как ни просил маркиз разрешения вернуться в свой полк, откуда он уволился вскоре после подписания перемирия, когда умер его отец, принц Уэльский ему в этом отказал. Однако, полагала леди Эстер, существовали и иные способы помогать своей воюющей державе, и ее удивляло, почему маркиз, при его состоянии и разнообразии интересов, так жаждет попасть в армию. – Неужели ты никогда не бываешь удовлетворен, Алексис? – неожиданно спросила она. – Удовлетворен – чем? – уточнил маркиз. – Хотя бы мной? – тихо произнесла леди Эстер. Стоя у изножья ее кровати, он посмотрел на нее сверху вниз. Трудно было вообразить, что может существовать более прелестная или более соблазнительная женщина. – Подойди, поцелуй меня, – нежно прошептала она. Покачав головой, он взял со стула, обитого парчой, сюртук и, слегка приподняв плечи, надел его. Элегантный сюртук сидел на нем без единой морщинки, и теперь, одетым, маркиз выглядел столь красивым, что леди Эстер снова произнесла с разгорающейся страстью в голосе: – Я хочу, чтобы ты меня поцеловал, Алексис. – Раньше мне случалось попадаться в эту ловушку, – весело улыбнувшись, парировал маркиз. По прошлому опыту ему было известно: когда мужчина наклонится к лежащей на кровати женщине, та обовьет его шею руками и неминуемо притянет к себе! Избежать этого бывает просто невозможно! – До свидания, Эстер, – сказал он. Она воскликнула: «Ах!» – и продолжала: – Ну почему ты должен меня покинуть? Джордж целый вечер проведет в Уотерз. Когда он оставил меня за ланчем, видно было, как у него руки чешутся скорее засесть за карты. Чуть помолчав, она добавила самым соблазнительным тоном: – Я хочу, чтобы ты остался. – Вы весьма настойчивы, – заметил маркиз, – но у меня назначена встреча, и я должен идти. – Встреча? – воскликнула леди Эстер и с этими словами приподнялась на постели. – И с кем же? Если это другая женщина, клянусь, я ей глаза выцарапаю! – Ваша ревность неуместна, если только вы всерьез говорите о ревности, – произнес маркиз. – Речь идет о моей сестре, и именно с ней я должен встретиться. – Что же так безотлагательно понадобилось Каролине? – раздраженно спросила леди Эстер. – Именно это я и намерен выяснить, – ответил маркиз. – Так что теперь я должен распрощаться с вами, Эстер, и поблагодарить за вашу любезность. Маркиз направился к двери. Леди Эстер стремительно спрыгнула с кровати и бросилась за ним. Солнечные лучи, проникая через окно, выходившее на Беркли-сквер, рисовали золотистые пятна на ее молочно-белом теле и мерцали в тусклом золоте ее волос. Она едва касалась пола, устланного мягким ковром, устремившись вслед за маркизом и простирая к нему руки, – и была необычайно обольстительна. Леди Эстер заключила маркиза в объятия. – Я люблю вас, Алексис! – воскликнула она. – Люблю! А вы всегда от меня как будто ускользаете. Неужели вы не испытываете ко мне нежности? – Я уже говорил вам, что вы самая привлекательная женщина из всех, кого я знаю, – ответил маркиз. Не такого ответа она ждала. Однако, слишком хорошо зная, что не сможет добиться от него столь желанных для нее заверений в любви, леди Эстер была вынуждена довольствоваться тем, что он был готов ей дать. Ее разомкнутые губы, жаждавшие его поцелуев, были очень близко. Ее веки были полуприкрыты, длинные ресницы отбрасывали тень на фарфоровые щеки. – Поцелуй меня, – молила она, – поцелуй! Ее голубые глаза вспыхнули огнем, и она подалась к нему всем телом. Маркиз поцеловал ее холодно, без страсти, а затем, когда она была готова прижаться к нему еще теснее, поднял ее на руки и отнес обратно на кровать. Опустив ее на подушки, он со смехом сказал: – Постарайтесь вести себя пристойно, Эстер! Если я не смогу навестить вас завтра вечером, то постараюсь прийти в четверг, если только Джордж не останется дома. – Я так долго не выдержу, – произнесла леди Эстер трагическим тоном. Но маркиз лишь рассмеялся в ответ и вышел из комнаты, решительно затворив за собой дверь. Оставшись одна, леди Эстер со злостью резким движением отшвырнула подушку. «Каждый раз – одно и то же!» – подумала она. Когда маркиз покидал ее, леди Эстер всегда охватывал страх – ей казалось, что больше она его не увидит. Она никогда не могла быть в нем уверена, никогда не знала, действительно ли он находит ее неотразимой, вернется ли снова. Леди Эстер была бы, вероятно, обрадована, если бы знала, что мысли маркиза, ехавшего в фаэтоне с Беркли-сквер в направлении Мерлин-хаус на Парк-лейн, – были о ней. Он находил ее занятной, и ему приятно было сознавать, что он на самом деле был тем единственным мужчиной, ради которого она бросила остальных своих любовников. Эстер Стэндиш стала изменять своему мужу на третий год их брака. Как только закончилось ее домашнее образование, ее почти сразу выдали замуж за добродушного богатого пэра, который вскоре понял, что взлеты и падения, случающиеся в игре, более предсказуемы, нежели капризы его жены. К двадцати пяти годам Эстер Стэндиш расцвела и превратилась в великолепную красавицу. Теперь, в свои двадцать восемь, она, несомненно, была восхитительна и в то же время – ненасытна в любви. Сначала своим поведением она неизменно вызывала многочисленные скандалы. Но потом она пришла к здравому выводу, что благоразумнее не выставлять своих любовников слишком явно, так как общество, в котором она блистала, посчитало бы это непростительным, а женщины стали бы ее избегать. Несомненно, именно соблюдение внешней благопристойности позволило ей увлечь маркиза, на которого она охотилась больше трех лет, расставляя всевозможные ловушки. С тех пор как наступил мир и маркиз уволился из армии, он стал бывать в свете, где все двери с готовностью открывались перед ним. Неудивительно, что многие искали его общества. Маркиз был одним из самых импозантных мужчин высшего общества, происходил из знатного рода и имел титул. Ему принадлежали обширные поместья, и даже после выплаты долгов, оставленных ему отцом, он мог стать владельцем весьма значительного состояния. Прежний маркиз был игрок. Он был завсегдатаем клубов в Сент-Джеймсе, где предавался азарту в компании Чарльза Джеймса Фокса[2 -  Чарльз Джеймс Фокс (1749–1806 гг.) – английский политический деятель, светский лев.] и других завзятых картежников. В конце концов, родные стали опасаться, что им ничего не останется из огромного богатства, накопленного их предками. Но умер он рано – и его сыну посчастливилось унаследовать титул и большую часть семейных сокровищ, которые вследствие этого были сохранены. Но и без гроша в кармане маркиз не был бы лишен внимания женщин, которые все равно преследовали его. И он был бы глупцом, если бы не сознавал собственной привлекательности, – а глупцом он определенно не был. Маркиз быстро понял, что Эстер Стэндиш охотится на него, и избегал ее так ловко и умело, что довел почти до неистовства. В конце концов, он все же поддался на ее уловки, потому что и она возбуждала в нем неподдельную страсть, а также потому, что и сам хотел узнать, преувеличены или нет ее расхваливаемые достоинства. И теперь, управляя лошадьми с тем мастерством, благодаря которому он по праву снискал славу признанного сердцееда и светского льва, маркиз подумал, что Эстер, наверное, самая страстная женщина из тех, кого он встречал. Она была ненасытна, и хотя маркиз слыл столь опытным любовником, что мог вознести почти любую женщину на пик страсти, он подчас признавал, что леди Эстер, пожалуй, превосходит его. «Она очень красива», – говорил он себе, при этом зная, что ни в малейшей степени не был влюблен в нее. Она привлекала его, он ее желал, но в то же время он отчетливо понимал, что в их самых пылких и эротичных ласках никогда не присутствует сердце. – Чего же я ищу? – спросил он себя вслух. Он вспомнил другую женщину, почти такую же красивую, как леди Эстер, которая задавала ему почти тот же вопрос. Она лежала в его объятиях в таинственном мерцании теней, отбрасываемых затухающим огнем. В наводящем сон благоухании тубероз маркиз размышлял, как уютно и легко он чувствует себя в этом мире. И тогда женщина, приподняв голову, лежавшую у него на плече, произнесла: – Чего мы ищем, Алексис? – Что ты имеешь в виду? – удивился он этому вопросу. – Я знаю: как бы я тебя ни любила, есть часть тебя, которая остается для меня недоступной, – ответила она. – Я постоянно чувствую, что недотягиваю до идеала – если именно этот идеал таится в глубине твоего сердца. – Глупышка! – нежно сказал маркиз. – Ты – все, что мне нужно, все, что я хотел найти в женщине. Однако, говоря это, он в душе сознавал, что лжет. Та женщина была милой, очаровательной, желанной, ее ласки – совершенными, – и при всем том она была права, полагая, что чего-то ей недостает. С Эстер Стэндиш было то же самое. Ни одна женщина не хотела отдавать себя больше, чем она, и ему было известно: он волновал ее так, как прежде не смог взволновать ни один мужчина. Стоило их взглядам встретиться в комнате, полной людей, – и они ощущали друг к другу магнетическое притяжение. Пламя желания вспыхивало и, разгоревшись от их прикосновений, поглощало и испепеляло их обоих. А как она была прекрасна! Маркиз улыбнулся, припоминая все мелкие уловки, которые она продолжала использовать, чтобы привлечь его внимание к своему телу. Черные жемчуга на белой коже, голубые подвязки с его инициалами, вышитыми бриллиантами. Ее манера встречать его, не имея на себе никакой одежды, лишь в ярких домашних туфлях, или в другой раз – с огромными, почти до плеч серьгами в ушах. В мире не существовало ни одной соблазнительной затеи, которую леди Эстер не была готова употребить, чтобы привлечь внимание мужчины и заставить его ощутить, как она ему нужна. Несомненно, когда страсть к мужчине, как у леди Эстер к нему, перерастает в одержимость, это весьма приятно и льстит мужскому самолюбию. Так, за всеми этими мыслями, он подъехал к своему дому на Парк-лейн и, остановив лошадей перед портиком с колоннами, окончательно решил, что назавтра к ней не поедет. Войдя в мраморный зал, он с удовлетворением отметил, как восхитительны были освещенные солнцем картины Ван Дейка, которые продал его отец, а он недавно смог вернуть, выкупив их. – Дома ее светлость? – спросил он у дворецкого. – Да, милорд. Ее светлость ждет вашу светлость в голубой гостиной. Маркиз поднялся на второй этаж и вошел в великолепный зал с бело-золотыми стенами, служившими идеальным фоном для целой коллекции картин французских мастеров. Правда, несколько панелей зияли пустотой, – всякий раз при виде их маркиз мрачнел. Но теперь он хотел видеть только свою сестру, которая стояла у окна, глядя на сад. – Алексис! – воскликнула она, когда он вошел в гостиную. – Я уж думала, что ты совсем забыл меня. – Ты должна простить мне мое опоздание, Каролина, – ответил маркиз. – Мне пришлось задержаться по неотложному делу. – И я даже могу догадаться, с кем ты задержался, – с улыбкой заметила графиня Брора, направляясь к дивану. Каролина была на пять лет старше маркиза. Она была привлекательной женщиной, однако ее внешность была не столь незаурядной, как у брата. Однако, в своем элегантном наряде, с новой весенней шляпкой на голове и огромной муфтой в руках, Каролина Брора вполне могла на равных соперничать с большинством светских красавиц. – Я вот подумала, что в Мерлинкуре уже распустились нарциссы, – сказала она, садясь на диван. – Ты ведь знаешь, как они чудесны весной, – а сейчас, когда так тепло для этого времени года, они уже цветут так, что кажется, будто весь склон покрыт великолепным золотым ковром. Маркиз смотрел на сестру внимательным взглядом. Хотя внешне он выглядел лениво-рассеянным, мало что могло укрыться от его внимания. Наконец он произнес: – Каролина, у меня такое чувство, что ты хочешь поговорить со мной о Мерлинкуре. – Ты прав, – согласилась она. – Но как ты догадался? – Твои слова весьма прозрачны, моя дорогая, – улыбнулся маркиз. – Я-то думал, что ты хочешь видеть меня ради меня самого. – То, что я хочу тебе сказать, связано с тобой, – сказала графиня. – Ты хоть имеешь представление о том, что происходит, Алексис? – О чем именно? – осведомился он. – О том, что делает Джереми, – пояснила его сестра. – Джереми? – Голос маркиза наполнился неприязнью. – Невозможно, чтобы он так быстро спустил все, что я ему дал! Если так, то на этот раз он, черт возьми, может прямиком отравляться в долговую тюрьму. – Дело не в деньгах, – возразила графиня, – во всяком случае, не только в них. – Перестань говорить загадками, Каролина, – оборвал ее брат, – и переходи к делу. Что же такого сделал Джереми, что ты так встревожилась? Подавив вздох, графиня Брора сказала: – Он заявляет, – и я уверена, не без оснований, – что намерен жениться на Лукреции Хедли. Маркиз был явно озадачен. – Хедли? Ты имеешь в виду… – Я имею в виду, – перебила его сестра, – ту девушку, что живет в Дауэр-хаусе с отцом, который владеет домом, принадлежавшим многим поколениям нашей семьи, и участком земли в пятьсот акров, расположенным в самом центре нашего имения! Переведя дыхание, она продолжала: – Ты хоть понимаешь, что это значит, Алексис? Тебе придется терпеть Джереми, который будет практически сидеть у тебя на пороге, хвастаясь, что он хозяин части Мерлинкура. Он уже думает, что это так и есть! Если он женится на этой девушке, то станет постоянной занозой в твоем теле. Надеюсь, ты не можешь этого отрицать? – Я и не стану отрицать это. Но почему мне раньше об этом ничего не говорили? – спросил маркиз. – Потому что ты никогда не выказываешь интереса к тому, что делается в графстве, – с укором ответила Каролина. – А мы с Уильямом были на севере. Глядя на брата умоляющим взглядом, она продолжала: – Алексис, ты не можешь допустить, чтобы это произошло! Ты знаешь, каким несчастьем обернулось то, что папа вдруг разрешил этому Хедли купить Дауэр-хаус и поселиться прямо у нас под носом! Но чтобы там был еще и Джереми! В голосе графини слышался ужас, и маркиз понимал сестру. Они оба не любили кузена Джереми Руки, презумптивного наследника маркизата[3 -   Родственник, к которому отойдет наследство в случае, если основной наследник по какой-либо причине не сможет вступить в права наследования.]. На счету этого типа был длинный список всевозможных прегрешений и одиозных проступков, осуждаемых в обществе. При этом он вечно был в долгах. Маркиз много раз спасал его от тюрьмы, а его сестра открыто заявляла, что, доведись ей случайно встретить Джереми, она не станет с ним даже здороваться. Пропасть, в которую он скатился, была поистине бездонна, и не было, казалось, ни одного вида финансового мошенничества, который бы он не испробовал. Маркиз прекрасно сознавал, что его сестра не преувеличивала, говоря, что если Джереми поселится в имении Мерлинкур, то ситуация станет невыносимой. – Расскажи мне, что именно произошло, – попросил он. Его голос, в отличие от почти истеричного тона Каролины, не выдавал его волнения. – Как только я вернулась в Лондон, мне об этом рассказала герцогиня Девонширская, – начала она. – Я стала расспрашивать наших друзей – и все они передавали мне одну и ту же историю. Джереми всюду трубит, что он получит в собственность пятьсот акров земли в Мерлинкуре и сказочно разбогатеет. – Я, конечно, знаю, что сэр Джошуа Хедли – человек состоятельный, – задумчиво проговорил маркиз. – Он чрезвычайно богат, – воскликнула графиня, – в этом нет сомнений! А его дочь слишком молода. Я думаю, девушка не знает, что представляет собой Джереми, или, возможно, просто хочет закрепить связь с Мерлинкуром. Маркиз ничего не говорил. Его сестра расплакалась: – Как отец мог совершить такую глупость, продать Дауэр-хаус! Я никогда не могла этого понять! – Наверное, поддался уговорам, а цена, которую ему заплатили, сделала эту сделку выгодной, – предположил маркиз. – Я помню, как огорчилась тогда, – взволнованно продолжала Каролина. – Я написала тебе и, хотя твой ответ был сдержанным, уверена, что ты тоже переживал. Маркиз ничего не ответил. Он пересек гостиную и подошел к окну. Каролина была права: мерлинкурские нарциссы скоро раскроются навстречу лучам весеннего солнца, и дом, отражающийся в серебряной глади озера, будет сказочно прекрасен. – Проклятье! – сказал он вслух. – Я не хочу, чтобы Джереми подстерегал меня за каждым деревом, расхаживая по имению так, будто оно ему принадлежит. – По крайней мере часть будет принадлежать ему, – с горечью заметила его сестра. – Как можно так увлечь девушку, чтобы она, какая бы ни была, вышла замуж за такого человека, как Джереми? – недоумевал маркиз. – Я думаю, это не ее воля, – ответила его сестра. – Полагаю, это все устраивает ее отец. Ведь в свое время он сумел убедить отца совершить эту глупость, к тому же в глазах тех, кто не знает Джереми так, как знаем его мы, Джереми – завидный жених. Если ты так и не женишься, он станет пятым маркизом Мерлином. Последовала секундная пауза, а потом маркиз сказал: – Уверяю тебя, Каролина, я не допущу, чтобы Джереми унаследовал наши законные владения. Поднявшись с дивана, графиня горячо воскликнула: – Алексис, я так надеялась, что ты так и скажешь! Это единственный выход, но я боялась, ты не согласишься на это. – Не соглашусь на что? – удивился маркиз. – Жениться на этой девушке! Разве ты не видишь, что это идеальное решение? – На ком я должен жениться? – уточнил маркиз, хотя ответ был ему известен. – На Лукреции Хедли! – ответила его сестра. – Я навела справки, и мне сказали, что она весьма привлекательна. И что бы мы ни думали о поведении сэра Джошуа, девушка хорошо воспитана. В конце концов, ее мать – урожденная Ратлин. – Для дочери герцога это наверняка был мезальянс, – заметил маркиз. – Отнюдь, – возразила его сестра. – Уверена, что герцог был счастлив заполучить в зятья Джошуа Хедли – по-настоящему состоятельного человека. Ратлины, подобно большинству богатых когда-то семей, всегда были на грани банкротства, и я слышала, что леди Мэри Хедли обожала своего мужа. Как бы там ни было, ее теперь нет в живых. Важно лишь то, что в жилах этой девушки течет благородная кровь. Маркиз не проронил ни слова, и его сестра продолжала: – Хедли родом с севера, но они были люди знатные, а когда сэр Джошуа получил в наследство обширные плантации на Ямайке, его женитьба на аристократке была делом вполне предсказуемым. Маркиз подошел к сестре. – Ты на самом деле полагаешь, что единственный способ помешать Джереми поселиться в Дауэр-хаусе – жениться мне на этой девушке? Что за безумная мысль! – Такая ли безумная? – возразила Каролина Брора. – Когда-нибудь тебе все равно придется жениться. Ты должен будешь произвести на свет наследника, если, конечно, ты не намерен уступить Джереми свое место! В конце концов, это единственный способ, который даст нам возможность вернуть себе Дауэр-хаус и пятьсот акров. – В обмен на мою свободу, – сухо заметил маркиз. – В обмен на то, чтобы вышвырнуть Джереми из нашего имения, – парировала Каролина. – Когда я начинаю думать о том, как этот человек поступал, когда я вспоминаю, что он говорил и что он делал, для меня становится нестерпимой сама мысль, что он, с его мерзким лицом, будет встречать меня в Мерлинкуре! Маркиз расхохотался, но смех его прозвучал неестественно. – Ты, я вижу, ненавидишь его, Каролина! – Он мне отвратителен. Но надо признать, что в данном случае он ведет себя по-умному. – В чем же это? – осведомился маркиз. – Ну, во-первых, в том, какую он себе нашел невесту. Не забывай: Лукреция – единственная дочь сэра Хедли, и, как мне приходится слышать от знающих людей, ее отец с каждым годом становится все богаче. – Графиня Брора понизила голос: – Мне также сказали, что, по словам Джереми, приданого будет тысяч пятьсот. – Боже правый! – Маркиз был поражен настолько, что на секунду оставил свой лениво-небрежный тон. – Целое состояние, правда, Алексис? – продолжала Каролина. – Ты мог бы превосходно им распорядиться. В собрании до сих пор недостает нескольких бесценных картин, а уникальный серебряный поднос выставлен на продажу на Бонд-стрит. Мне кажется, этот ювелиришка специально держит его в витрине, чтобы досадить мне. Приближаясь к магазину, я всегда перехожу на другую сторону улицы! – раздраженно заметила Каролина. Взглянув на брата, она вкрадчиво продолжала: – Я беспокоюсь о тебе, дорогой Алексис, ведь твои конюшни почти пусты, охотничий домик в последние три года сдается в аренду, да я могу назвать еще многое, на что тебе нужны деньги. Пятьсот тысяч могли бы поправить твои дела. – В твоих словах – все искушения святого Антония, – усмехнулся маркиз. Его сестра нетерпеливо взмахнула рукой. – Как еще мне убедить тебя, что это твой долг не только перед самим собой, но и перед всеми нами, твоими родными, которые любят Мерлинкур и не вынесут, если Джереми осквернит в нем хотя бы дюйм. – Не торопи меня, Каролина! Я должен подумать, – произнес маркиз. – На раздумья нет времени! – воскликнула сестра. – Джереми трубит на весь Лондон, что о его помолвке будет объявлено со дня на день. – Послушай, Каролина, ведь нельзя исключить возможность того, что все мои чары, даже если я пущу их в ход, не перевесят обаяния Джереми, – добавил маркиз. – Вероятно, девушка в него влюблена. Звук, который в ответ издала его сестра, не приличествовал такой благовоспитанной особе. – Господи, Алексис, о чем ты говоришь! Ты знаешь не хуже меня, что девушка, любая девушка, наверняка предпочтет маркиза, каков бы он ни был, Джереми Руки. И если ты, с твоим хваленым шармом, не сможешь влюбить в себя глупенькую неопытную малышку, у нас не остается никакой надежды! – Улыбнувшись, она добавила: – В конце концов, у тебя была богатая практика в покорении куда более опытных сердец! – Гораздо более опытных, – согласился маркиз. – Боже правый, Каролина, ты можешь себе представить, чтобы на меня накинула узду вчерашняя ученица? О чем, черт возьми, мне с ней говорить? – Может, пока она и юна… – начала Каролина Брора и, слегка помедлив, продолжала: – Вообще-то она провела прошлую зиму в Бате и некоторое время в Лондоне… в минувший сезон. – Я вижу, у тебя на все есть ответ, – заметил маркиз. – Расскажи-ка мне все, что тебе известно об этой девчонке. – Да, я навела о ней справки и считаю, что сделала полезное дело, – призналась графиня. – Говорят, она привлекательна, но я тебя огорчу – она брюнетка. Бросив лукавый взгляд на брата, она добавила: – Твоя слабость к блондинкам хорошо известна, дорогой Алексис. Дай-ка я припомню твоих возлюбленных за последние десять лет… Леди Джерси, герцогиня Девонширская… – Довольно, Каролина! – властным тоном перебил маркиз, и его сестра умолкла на полуслове. – Ты сказала, что она брюнетка, – напомнил Алексис. – Дальше… – Герцогиня Ратлин, мать леди Мэри и бабушка Лукреции, была француженкой, – продолжала Каролина. – Именно этим объясняется то, что у девушки темные волосы. По-моему, она довольно привлекательна. Она получила хорошее образование, о чем позаботился сэр Джошуа, и потом, я надеюсь, она унаследовала хотя бы толику отцовского ума. Ты можешь не любить его, Алексис, как, впрочем, и я… – Ты забываешь, что я никогда его не встречал, – перебил сестру маркиз. – Когда отец умер, нами или тобой было принято решение не знаться с Хедли, поскольку мы были в ярости, вполне объяснимой, оттого, что они убедили отца совершить ряд поступков, которые мы однозначно осуждали. – Я это, конечно, помню, – поспешно проговорила графиня, – но я познакомилась с сэром Джошуа еще при жизни папа́. Это красивый мужчина удивительно высокой культуры. На самом деле, если бы можно было выбирать, я бы скорее предпочла, чтобы в Дауэр-хаусе жил он, а не Джереми. – Само собой, – согласился маркиз. – Насколько я могу судить, с тех пор как они там поселились, не было никаких неприятностей, конечно, если не считать того, что Хедли готов платить людям более высокое жалованье и нанимать на свои фермы больше работников, чем можем себе позволить мы. – Все изменится, если ты женишься на Лукреции, – поспешила вставить Каролина. – Похоже, ты убеждена, что я соглашусь на этот безумный поступок, – неприязненно заметил маркиз. Каролина всплеснула руками. – А что еще можно придумать? – спросила она. – Разве что позволить Джереми вторгнуться в Мерлинкур. – Черт бы его побрал! Я этого не потерплю! – запальчиво воскликнул маркиз. – Я так и знала – для тебя эта перспектива так же ужасна, как и для меня, – сказала Каролина. – А теперь позволь напомнить тебе, Алексис, что время не ждет. Ты должен решиться и сделать предложение немедленно. Иначе Джереми поведет девушку к алтарю столь быстро, что ты уже никак не сможешь ему помешать. Каролина, заметив, как сжались губы брата, с удовлетворением заключила, что он преисполнился решимости не допустить, чтобы дерзкий план его кузена оказался успешным. Она легонько погладила его руку. – Алексис, мне жаль, что тебе придется жениться без любви, – искренне сказала она. – Но, дорогой брат, тебе лучше моего известно, как мало времени ты проводишь в тех кругах общества, где можно встретить достойных молодых девиц. – Я прекрасно знаю, что однажды буду должен жениться, – ответил маркиз. – Но, уверяю тебя, Каролина, в данный момент мысль о женитьбе вызывает у меня смертную скуку! Глава 2 – Ответы на приглашение приходят в изобилии, – с радостным волнением сказала Элизабет. – Съезжается все графство, и этот бал будет даже блистательнее, чем тот, что маман устроила для моей сестры Анны. – Папа́ говорил мне, какой это будет чудесный праздник, – улыбнулась Лукреция. – У нас будет больше пятисот гостей, – с восторгом продолжала Элизабет. – Но Скучающий маркиз, конечно, отказался. – Маркиз Мерлин? – уточнила Лукреция. – Твой сосед! – пояснила Элизабет. – У меня была надежда, что он, может быть, и приедет, но, конечно, такой бал не достоин его внимания. – Но почему? – удивилась Лукреция. – Если тебе интересно, могу объяснить, – ответила Элизабет. – Маман очень хотелось, чтобы он был на балу, который давали для Анны. Мне кажется, она думала, что он мог бы быть подходящей партией для моей сестры! А когда маркиз не ответил на приглашение, она поручила моему брату Генри поговорить с ним в клубе. – И что же маркиз сказал? – заинтересовалась Лукреция. Элизабет ответила: – Он сказал: «Мой дорогой Генри, если есть нечто, что наводит на меня смертную скуку, так это необъезженные лошади, незрелое вино и неискушенные девицы!» Лукреция рассмеялась. – Уверена, что твоему брату нечего было на это возразить! – Увы, – согласилась с ней Элизабет. – Мама была очень рассержена! Все-таки папа́ лорд-лейтенант и имеет значительный вес в графстве. Согласись, мы были вправе рассчитывать, что маркиз в кои-то веки проявит бо́льшую любезность. – Но твоей маме достало великодушия пригласить его во второй раз, – сказала Лукреция. – Это вовсе не великодушие, – возразила Элизабет, – просто теперь она надеется, что он заинтересуется мной! Маман всегда была чересчур оптимистична! – А почему бы ему и не заинтересоваться тобой? – спросила Лукреция. – Вообще-то, Элизабет, ты такая хорошенькая! – Но уж точно неискушенная, – заметила Элизабет, наморщив носик. – И потом, я бы страшно испугалась! Уверяю тебя, у меня нет никакого желания выйти замуж за Скучающего маркиза. Ты можешь вообразить себе что-нибудь более ужасное, чем муж, который зевает прямо тебе в лицо? – Помолчав, Элизабет задумчиво добавила: – Однако ему придется со временем жениться, иначе Мерлинкур достанется в наследство этому мерзкому Джереми Руки. Элизабет осеклась на полуслове и даже прижала ладонь к губам. – Ой, я забыла, что он твой друг! Прости меня, пожалуйста! – Никакой он мне не друг, – возразила Лукреция. – Папа́ постоянно приглашает его к нам погостить. Понятия не имею почему. Я вообще-то тоже нахожу его весьма неприятным. Элизабет с любопытством взглянула на подругу. – Ты правда так считаешь, Лукреция? – Ну, конечно, правда, – кивнула Лукреция. – Зачем бы мне тебе лгать? Элизабет, секунду поколебавшись, сказала: – Полагаю, тебе известно, что про тебя с Джереми Руки все говорят? – Про меня? – изумилась Лукреция. – Да мне даже говорить с ним противно! От его заискиваний и лести у меня просто мурашки по телу! Кроме того, я слышала, что он человек бесчестный, да на нем просто пробы негде ставить. Во всяком случае, так говорят. Элизабет, запрокинув голову, весело рассмеялась. – Лукреция, ты иногда говоришь такие недопустимые слова! Но в этом случае я с тобой согласна, и на твою руку найдутся куда более привлекательные претенденты, чем этот несносный Джереми Руки. Лукреция не отвечала, и спустя секунду ее подруга робко спросила: – Ты в кого-нибудь влюблена, Лукреция? – Если ты имеешь в виду неуклюжих мальчишек и донжуанов средних лет, глядящих одним глазом на меня, а другим – на мое приданое, ответ отрицательный! Элизабет смотрела на нее широко раскрытыми глазами. – Ты что, в самом деле думаешь, что их больше интересуют твои деньги, нежели ты? Лукреция улыбнулась, а Элизабет продолжала: – Но это же смешно! Ты такая милая и умная! Я уверена, что ты сумеешь очаровать любого мужчину. И твое приданое тут ни при чем. – Ты очень добрая и говоришь лестные для меня вещи, – сказала Лукреция, – но ко мне перешла от отца некоторая доля его практицизма, и я часто задаю себе вопрос: много ли у меня было бы поклонников, если бы я была бедна? – Они исчислялись бы десятками, – сказала верная Элизабет, – но уж, конечно, Джереми Руки среди них не было бы! Обе девушки рассмеялись. – А вот на мне ради моих денег никто не станет жениться, – вздохнула Элизабет, – учитывая, что у меня трое братьев, две сестры и бедный папа́, отчаянно старающийся избегать встречи с кредиторами. – Однако же твой отец может себе позволить дать бал на пятьсот гостей! – воскликнула Лукреция. – Знаешь пословицу: выпусти кильку – и добудешь скумбрию! – сказала Элизабет. – А килька это я! В конце концов, Анне удалось в первый же сезон выйти за лорда Болтона, и теперь родители большие надежды возлагают на меня. – И тебе не претит мысль, что тебя могут выдать замуж за человека, которого ты едва знаешь, только потому, что твои родители подберут для тебя подходящую партию? Элизабет пожала плечами. – А какой у меня выбор? Разве что сидеть дома и стать старой девой? Через год, когда Белинде исполнится семнадцать, ей тоже устроят бал, и если бы она вышла замуж прежде меня, клянусь, я умерла бы от стыда. Лукреция хотела что-то возразить, но передумала. Она распрощалась с подругой и, покинув величественный, хотя и несколько запущенный особняк графа Манстера, села в элегантный двухколесный экипаж, запряженный парой великолепных гнедых рысаков, и отправилась домой. Проезжая по проселочным дорогам, вдоль которых тянулись живые изгороди, только-только начинавшие раскрывать весенние почки, Лукреция казалась задумчивой. У нее было мало подруг ее возраста, и она любила Элизабет, хотя и понимала, что они очень разные. Мысль о том, что каждую девушку выставляют на конкурс невест, претила Лукреции, и она не могла понять ту покорность, с которой Элизабет принимала свою судьбу. Все еще размышляя про Элизабет и грандиозный бал, который давали для нее родители, хотя подобное торжество едва ли было им по карману, она миновала кованые железные ворота Мерлинкура. Взглянув сквозь их металлическое кружево, она мельком увидела огромный дом, великолепный в свете солнечных лучей, окруженный ожерельем серебряных озер. Когда Лукреция миновала ворота, она увидела, что на серой крыше дома, над трубами реял флаг. Это означало, что маркиз прибыл домой и находится в своей резиденции! «Интересно, зачем он приехал?» – подумала Лукреция. Отвечая на собственный вопрос, она представила себе, что маркиз, вероятно, решил устроить одну из тех веселых вечеринок, которые неизменно вызывали множество неодобрительных пересудов в графстве, главным образом среди тех членов местного общества, которых на них не звали. Проехав по дороге еще не более полумили, Лукреция свернула в ворота поу́же, которые вели к Дауэр-хаусу. И здесь высокие каменные колонны, расположенные по обеим сторонам въезда в имение, венчали геральдические львы, являвшиеся элементом герба Мерлинов, а на стенах красовались полные мерлинские гербы. Дауэр-хаус, возведенный во времена правления короля Карла II, уступал в величии Мерлинкуру, но это тоже был великолепный, очень красивый особняк. Благодаря достройкам и усовершенствованиям, привнесенным отцом Лукреции, дом стал вдвое больше, и в нем удобство сочеталось с роскошью. Лукреция остановила экипаж перед парадным входом и передала поводья груму. – Спасибо, Феррис, – улыбнулась она. – Вы сегодня будете кататься верхом, мисс? – спросил грум. – Наверное, – ответила Лукреция. – Подай лошадей часам к двум. – Хорошо, мисс. – Грум дотронулся рукой до своей шляпы. Сбежавший по ступеням крыльца ливрейный лакей помог Лукреции сойти со ступенек двуколки. Она вошла в просторный зал, потолок которого разделялся на квадраты массивными дубовыми балками. Из того же дерева была сделана и винтовая лестница в углу. В середине правой стены находился камин, а над ним – массивная мраморная полка. – Сэр Джошуа в библиотеке, мисс, – доложил дворецкий. Лукреция быстрыми шагами направилась к двери в библиотеку и, войдя в комнату, застала там отца, сидящего за письменным столом. При появлении дочери сэр Джошуа поднялся. Лукреция, подойдя к отцу, нежно его поцеловала. – Ты купил ту лошадь, которую тебе хотелось? – спросила она. – Я купил трех, – ответил сэр Джошуа. – Думаю, что ты эту покупку одобришь. Эта кобыла определенно будет победителем скачек. Лукреция улыбнулась. – Если ты еще раз победишь хотя бы в одном заезде, жокейский клуб запретит тебе вход на все ипподромы, – пошутила она. – Ты слишком удачлив, папа! – Дело не в удаче! Я льщу себя мыслью, что успех в любом деле, за которое я берусь, достигается благодаря тщательному планированию и отличной организации, – ответил сэр Джошуа. С этими словами он пересек комнату и подошел к окну. Сэр Джошуа был интересным мужчиной с правильными чертами волевого лица. Его волосы только начинали седеть, и эта седина придавала его облику изысканность, которой он был лишен в молодости. Сэр Джошуа был безупречно одет, и все в его облике говорило о его богатстве и успехе. Однако он был достаточно умен для того, чтобы не выставлять свое благополучие напоказ, и достаточно хорошо воспитан, чтобы не демонстрировать что-либо кроме хорошего вкуса. – Я хочу поговорить с тобой, Лукреция. – Что-то случилось? – воскликнула девушка. – Что? Лукреция и сэр Джошуа были так близки, а после смерти леди Мэри так много друг для друга значили, что девушка чутко улавливала все интонации голоса и чувствовала настроение своего отца. Лукреция сняла дорожный плащ, небрежно бросила его на стул, развязала шелковые ленты изящной, украшенной цветами, шляпки. Положив шляпу сверху на плащ, она подошла к окну и встала рядом с отцом. Сэр Джошуа заговорил первым: – Лукреция, ты умна, хороша собой, – ты и сама это знаешь. И я всегда желал для тебя самого лучшего. – Вы и дали мне самое лучшее, – улыбнулась Лукреция. – Я старался, – согласился отец. – А теперь то, что я задумал ради твоего блага много лет назад, должно осуществиться. – Вы задумали ради моего блага! – будто эхо, удивленно повторила Лукреция слова отца. – Что же это может быть? – Твой брак! – ответил сэр Джошуа. Лукреция смотрела на него в изумлении. – Брак? – Да, – кивнул сэр Джошуа. – Сядь, Лукреция, я все тебе объясню. Лукреция автоматически повиновалась. Присев на диванчик, она устремила на отца взгляд, полный недоумения. Ее широко открытые глаза выражали замешательство, будто сэр Джошуа сказал то, что она никогда не ожидала от него услышать. Еще секунду сэр Джошуа, казалось, колебался. А потом заговорил: – Помнишь, когда четыре года назад я приобрел этот дом, и ты, и твоя мать удивились, что я выбрал такое скромное имение в этой части страны, хотя я мог позволить себе купить что-нибудь более дорогое и значительное. – Да, я помню, как мама про это говорила, – согласилась Лукреция. – Я хорошо помню, что вы тогда выражали свое особое желание, чтобы мы жили именно здесь. Но вы никогда не открывали причин вашего решения. – Я выбрал этот дом, потому что он был частью имения Мерлинкур, – ответил сэр Джошуа. – И вы были близкими друзьями с покойным маркизом, – вставила Лукреция. – Мне кажется, он вас очень любил, папа. – Он любил то, что я мог ему дать, – сказал сэр Джошуа. – Он был игрок, Лукреция, а игрок часто нуждается в богатых друзьях. – Вы хотите сказать, что давали ему деньги? – воскликнула Лукреция. – Я давал их в долг, – уточнил сэр Джошуа. Он умолк, а Лукреция сказала: – Так вот почему вам удалось убедить его продать этот дом и землю, которой владели многие поколения его предков. – Да, так это и было сделано, – откровенно признался сэр Джошуа. – И еще я включил в купчую пару своих жеребцов, являвших собой предмет особой зависти маркиза. Один, как ты, может быть, помнишь, выиграл Дерби, а другой чрезвычайно успешно выступил в Ньюмаркете. Впоследствии они выступили бы еще лучше, если бы маркиз сразу не продал их. – Но почему вы так поступили, отец? – недоумевала Лукреция. – Потому, моя ненаглядная, что я хотел со временем видеть тебя маркизой Мерлин. – Вы еще тогда задумали выдать меня замуж за молодого маркиза? – догадалась Лукреция. – Я видел, что он весьма респектабельный молодой человек, воспитанный и занимающий то место в жизни, которого я желал бы для своей дочери. Важно еще и то, что окружающим он нравится. – Я не могу поверить, папа, что вы планировали мой брак столько лет назад! Мне же в то время было всего четырнадцать лет! – Да, четырнадцать. Но при этом ты была моя единственная дочь, которую я после смерти твоей матери люблю больше всех на свете. – Но как бы вы ни любили меня, как можно вам выбирать мне мужа?! – воскликнула Лукреция. – Во-первых, я никогда не видела молодого маркиза, и он мог мне не понравиться, а потом, я была совершенно уверена, папа, что вам вовсе не хочется выдавать меня замуж. – Вот в этом ты не права, – возразил сэр Джошуа. – Поверь, я поступил очень-очень предусмотрительно, Лукреция! В его словах звучало почти ребячье торжество, которое было так хорошо знакомо Лукреции. Одним из самых трогательных и забавных качеств сэра Джошуа было то, что он обожал хвастаться каким-нибудь своим достижением. Он жаждал шумного одобрения, когда ему удавалось заключить удачную сделку, приобрести дом, оказавшийся истинным сокровищем, или наблюдать, как его очередной мудрый замысел претворяется в жизнь, устремляясь на вершины успеха! Лукреция, не в силах сдержать улыбку, спросила: – Что же вы сделали, папа? – Когда я решил, что ты должна выйти замуж за нынешнего маркиза, я прекрасно сознавал, что он может оказаться трудной добычей, – начал сэр Джошуа. – У него, как ты прекрасно знаешь, репутация очень общительного человека, который вращается в самом избранном обществе, сосредотачивающемся вокруг Карлтон-хауса. Эти люди определенно не приветствовали бы появления в своем кругу юной девицы твоего возраста! – Я тоже об этом слышала, – пробормотала Лукреция, припоминая свой недавний разговор с Элизабет. – И чтобы маркиз обратил на тебя внимание, мне нужно было вести мою партию очень осторожно. – И что же это за партия? – поинтересовалась Лукреция. – У меня было два козыря, – ответил сэр Джошуа, глаза которого сияли от воодушевления. – Первым были деньги, а вторым – Джереми Руки! – Джереми Руки! – воскликнула Лукреция. – А он-то здесь при чем? Сэр Джошуа рассмеялся. Это был тихий смех непослушного озорного мальчишки. – При том, что я сделал так, что все общество и сам маркиз поверили, что вот-вот будет объявлено о твоей помолвке с презумптивным наследником – то есть с Джереми. – Элизабет сказала мне сегодня утром, что про это все говорят! – воскликнула Лукреция. – Папа, как вы могли затеять подобную нелепость? Вы же знаете, что я скорее умру, чем выйду за Джереми Руки! – Да я сам скорее увижу тебя в гробу, чем замужем за этим невообразимым негодяем! Лукреция смотрела на отца с удивлением, а тот между тем продолжал: – Но наша с тобой неприязнь по отношению к Руки не идет ни в какое сравнение с чувствами его семьи. Я знаю, что молодой маркиз выплачивал по его долгам не однажды, а десятки раз! Мне известно, что графине Брора отвратителен сам звук его имени! Ни один из его родственников не скажет о нем доброго слова! Сэр Джошуа помолчал, прежде чем закончил свой рассказ. – А поэтому, моя милая, я был убежден, что воцарения Руки здесь, в Дауэр-хаусе, его семья не допустит! – Так вы рассчитываете, что маркиз сам сделает мне предложение, чтобы спасти меня от Джереми Руки! – вскричала Лукреция. – Папа, простите, но это самая абсурдная мысль, какая могла прийти вам в голову! – Не такая уж абсурдная, – возразил сэр Джошуа, – потому что полчаса назад я получил от маркиза письмо. Он попросил меня о встрече по делу, которое, как он уверен, представляет для нас обоих самый серьезный интерес. – Он так выразился? – недоверчиво спросила Лукреция. – Он написал это собственной рукой, – ответил сэр Джошуа. – Ты понимаешь, Лукреция, он в первый раз признал само мое существование! – Он засмеялся. – О да, я прекрасно знал, что делаю, уговаривая старого маркиза, что единственный способ погасить его огромный долг и, более того, получить в долг еще большую сумму – уступить мне дом с пятьюстами акрами земли! Для родственников Руки эта земля священна, и, конечно, вся семья против меня ополчилась. – А вы это игнорировали? – предположила Лукреция. – Это обстоятельство меня не смущало, – ответил сэр Джошуа. – Я был здесь, владел недвижимостью, я был у них на пороге! Как бы молодой маркиз ни отвергал встречи со мной, он не мог не считаться с моим присутствием. А потом, когда я познакомился с Джереми Руки, я понял, что судьба дала мне в руки самый главный козырь. – Я полагаю, Джереми тоже польстился на деньги? – саркастично заметила Лукреция. – Более того, он отчаянно в них нуждался! – подтвердил сэр Джошуа. – Но к нему я не проявлял особой щедрости. Немножко здесь, немножко там! Настоящей наживкой, которую я для него держал, был брак с моей единственной дочерью, которая получит огромное приданое и, после моей смерти, все мое состояние. – Продолжайте, отец. – Лукреция говорила спокойно, но была очень бледна. – Я знал, что сама мысль об этом будет непереносима для маркиза и его семьи, – сказал сэр Джошуа, – и, видишь, Лукреция, как всегда, я оказался прав в своих предположениях. Маркиз приехал ко мне! Я встречусь с ним сегодня после полудня, и я готов поспорить на любую сумму, если кто-то решится со мной поспорить, что он сегодня официально попросит твоей руки. Лукреция резко поднялась с дивана и подошла к камину. Она стояла к отцу спиной, склонив голову. Она не произнесла ни слова, а он, оставаясь сидеть на диванчике у окна, смотрел на нее. Спустя секунду он мягко спросил: – Ты на меня сердишься, Лукреция? – Мне ненавистно сознание, что меня можно так использовать, – ответила она. – Правильнее сказать, я чувствую, что мною манипулируют. Мне отвратительна мысль о браке с человеком, которому нужны мои деньги, мой дом и который не питает ни малейшего интереса ко мне! – А ты всерьез полагаешь, что существует мужчина, который сможет хотя бы мысленно отделить тебя от твоей семьи и, главное, собственности? – прямо спросил дочь сэр Джошуа. Лукреция вспомнила, что́ недавно говорила Элизабет, и после секундной паузы с грустью произнесла: – Выходит, папа, вы и вправду считаете, что ни один мужчина не может меня полюбить… ради меня самой? – Я уверен, что тебя многие будут любить, моя милая, – возразил сэр Джошуа. – Мне так хотелось, чтобы ты блистала в высшем обществе! Но ты не можешь не знать: при всем моем богатстве, при всей знатности происхождения твоей матушки путь в высшее общество нам заказан. Во-первых, ты слишком молода; во-вторых, двери в высший свет девушке открывает замужество, – этот закон непреложен. – Но я хотела бы… полюбить, – прошептала Лукреция. – Это желание любого человека, – сказал сэр Джошуа. – Но разве ты могла бы полюбить кого-то из тех мужчин, с которыми ты уже знакома? Я видел, как ты отказывала своим поклонникам. Многие пытались ухаживать за тобой, некоторые из них даже обращались ко мне. Я знаю, ты со мной согласишься, если я скажу, что ни один из них не был достоин тебя. – А маркиз? – спросила Лукреция. – Вы правда надеетесь, что он попадется в капкан, который вы на него расставили? – Он уже попался! – уверенно ответил сэр Джошуа. – Он либо должен смириться с тем, что кузен, которого он ненавидит и презирает, будет жить здесь, владея частью поместья, либо должен вмешаться и предотвратить этот брак. А как иначе он может это сделать, если сам не сделает тебе предложение? – Но он меня никогда не видел, – сказала Лукреция с явным волнением. – И едва ли бы он тебя увидел, если бы я не взял инициативу на себя, – парировал сэр Джошуа. Он помолчал, прежде чем продолжить. – Лукреция, я надеялся, что счастливая случайность сведет нас с маркизом или, может быть с его сестрой, когда мы будем здесь жить. Но когда старый маркиз умер, я понял, что они намерены избегать каких-либо контактов со мной, раз уж не могут от меня избавиться. Я, видите ли, оскорбил их тем, что снабжал их отца деньгами, в которых тот так отчаянно нуждался. А то, что я сам кое-что получил взамен, еще более усилило в их глазах мою вину. – С их стороны это было чрезвычайно несправедливо, папа! – с жаром воскликнула Лукреция. – Я могу их понять, – возразил сэр Джошуа. –  Я научился не ожидать благодарности, и тебе, Лукреция, известно так же, как и мне, что богачей не любят, что люди им завидуют. – Это звучит цинично, папа. – Здравый смысл требует смотреть правде в глаза, поэтому, Лукреция, я и прошу тебя как разумную девушку считаться с реальностью. Ты можешь и дальше терпеть ухаживания никчемных поклонников из числа наших соседей. Ты, конечно, можешь продолжать надеяться, что рано или поздно появится какой-нибудь мужчина, у которого будет достаточно средств, чтобы ты могла обманываться, будто его привлекаешь ты сама, а не твое богатство! Далее сэр Джошуа сказал более резким тоном: – Но я надеюсь, тебе хватит благоразумия беспристрастно оценить свое положение и понять, что ты предназначена для лучшего! Неужели ты и впрямь сможешь удовлетвориться браком с каким-нибудь невеждой-выпивохой, увлекающимся одними скачками, только из-за того, что у него есть титул? Ты на самом деле сможешь выслушивать пустую болтовню человека, которого сама будешь презирать за отсутствие ума и воспитания? – спросил дочь сэр Джошуа. – И ты полагаешь, что я буду очарована маркизом? – Я уверен в этом! – ответил ее отец. – Во-первых, он блестяще учился и добился замечательных результатов в Оксфорде. Во-вторых, я лично слышал похвалы в его адрес и от командира его полка, и от самого лорда Веллингтона. По мере того, как он продолжал, его голос звучал все громче: – Принц Уэльский, например, весьма ценит маркиза наравне с Чарльзом Джеймсом Фоксом и поддерживает дружбу с обоими. А это кое-что значит, Лукреция! Умные, образованные люди ищут общества себе подобных! Резко взмахнув рукой, сэр Джошуа завершил свою речь: – И еще одно, что на твой взгляд, может быть, и неважно. Маркиз – спортсмен. Он блестяще управляет конным экипажем, и среди простонародья он не менее популярен, чем среди членов элитарного Жокейского клуба. – Вы нарисовали весьма заманчивую картину, – заметила Лукреция. В ее голосе отчетливо слышались нотки иронии. – Когда ты сегодня вечером познакомишься с маркизом, ты убедишься, что я нисколько не преувеличиваю, – ответил сэр Джошуа. – Вы уверены, что я соглашусь участвовать в вашей дерзкой интриге? Лукреция отвернулась от камина, подошла к отцу и, продолжая стоять, смотрела на него сверху вниз. – Я полагаюсь на находчивость, которой ты обладаешь, Лукреция, – невозмутимо продолжал сэр Джошуа. – И в конце концов, давай говорить откровенно, твое сердце ведь не занято никем другим. Стараясь убедить дочь, он с улыбкой продолжал: – В любом случае, обещаю тебе, я не стану принуждать тебя в чем-либо поступать против твоей воли. – А если я… соглашусь? – едва ли не шепотом спросила Лукреция. – Тогда я сообщу маркизу, что ты готова принять его предложение. – Вы настолько уверены… совершенно уверены, что… он намерен его сделать, – пробормотала Лукреция. – Я уже предлагал тебе пари, – напомнил сэр Джошуа. Лукреция отвернулась к окну. Апрельское солнце было скрыто за серыми облаками, обещавшими дождь. Резкие порывы ветра срывали цветки миндаля с деревьев, стоявших по краям зеленого луга. Вдруг по небу пронеслась стая голубей, появившаяся из-за деревьев и скрывшаяся за крышей особняка. Наблюдая это зрелище, ритмичные взмахи крыльев, стремительность птичьего полета, Лукреция усмотрела в появлении птиц некий символический знак. Она заговорила – медленно, будто слова давались ей с большим трудом: – Хорошо, отец, я соглашусь на то, что вы предлагаете. Но сегодня после полудня меня здесь не будет, я уезжаю в Лондон. – В Лондон?! – вскричал сэр Джошуа. – Да, папа. Я хочу выбрать себе подобающие наряды, чтобы при встрече показаться маркизу в самом выгодном виде. Отец с сомнением посмотрел на нее. – По-твоему, это разумно, Лукреция? – Я думаю, то, что я намерена сделать, весьма разумно, – ответила Лукреция. – Вы можете доверять мне, как я доверяю вам? Сэр Джошуа улыбнулся, его взгляд был полон нежности. – Ты единственная, кого я люблю в целом свете. И я благодарен тебе, Лукреция, за то, что ты полагаешься на мое суждение в самом важном решении твоей жизни. И я не могу быть настолько неблагодарным, чтобы запретить тебе совершать какие-либо поступки, которые ты находишь правильными. Лукреция сделала глубокий вдох. – Передайте маркизу, – начала она с заметной дрожью в голосе, – что я прекрасно понимаю, какую честь он мне оказывает. Устройте так, чтобы свадьба состоялась в последнюю неделю мая, и постарайтесь сделать так, папа, чтобы он не пытался увидеть меня до моего возвращения. Сэр Джошуа привстал с дивана. – Что ты задумала, Лукреция? – Прошу вас, не задавайте никаких вопросов, отец! Я позже раскрою вам свой секрет. Но никто не должен его знать, кроме вас. Но я не намерена предстать перед маркизом в своем нынешнем виде. – Но почему? Что все это значит? – спросил сэр Джошуа. Лукреция встала на цыпочки и поцеловала отца в щеку. – Вы обо всем узнаете в свое время, – пообещала она. – Пожалуйста, сделайте так, как я прошу, а в остальном я полагаюсь на вас. Затем, не дав отцу что-либо сказать, она выпорхнула из комнаты, и тот через некоторое время услышал, как Лукреция, готовясь к поездке, распоряжается подать экипаж к парадному крыльцу. Поднявшись к себе, девушка, прежде чем позвать горничную, подошла к высокому зеркалу, стоявшему в ее уютной, со вкусом декорированной комнате. Она долго разглядывала свое отражение. Она смотрела на себя оценивающим взглядом, словно впервые увидела свои большие выразительные глаза, неестественно блестевшие, словно они отражали ее внутреннее волнение. У Лукреции были красивые ирландские глаза – лучистые, темно-голубые, а не те прозрачно-голубые, что так ценятся у девушек, посещающих балы вроде того, что устраивался для Элизабет. Цвет ее глаз был почти синим, как у предштормового моря. Волосы Лукреции, черные, как вороново крыло, были зачесаны назад над высоким лбом, и такими же темными были тонкие брови вразлет, эти брови украсили бы любое лицо. Словом, у Лукреции было очаровательное личико с прямым деликатным носом и яркими пухлыми губами. Но сама Лукреция пришла от своей внешности в отчаяние. Она вспомнила, что маркиз отдавал предпочтение белокурым женщинам, таким, как герцогиня Девонширская и леди Эстер Стэндиш. Поскольку Лукреция жила практически в Мерлинкуре, естественно, что ей приходилось слышать пересуды про самого обольстительного, неотразимого и желанного мужчину высшего света. Ну разве могла она предположить, что у ее отца был долговременный план относительно ее будущего, в соответствии с которым они и поселились в поместье. Она помнила свои смешанные чувства волнения и любопытства, которые вызывал у нее маркиз с тех пор, как она впервые переступила порог Дауэр-хаус и увидела возвышающиеся над деревьями крыши Мерлинкура. Часто бывало, что она незаметно выскальзывала из дома и в одиночестве забредала в лес, начинавшийся по соседству и впоследствии ставший для нее наблюдательным пунктом, откуда она видела Мерлинкур во всей красе, – Дауэр-хаус стоял на возвышении. И в те дни, затаив дыхание, в восторге от его великолепия, она уже предчувствовала, что этот дом будет играть в ее жизни какую-то важную роль. И хотя маркиз находился в отъезде, в своем полку, казалось, что все вокруг только о нем и говорят. Слуги в доме, работники в имении все болтали про «молодого хозяина» до тех пор, пока после смерти отца он, в свою очередь, не стал просто «хозяином». Лукреция узнала о его детских проказах, шальных юношеских выходках и о романах, которые он заводил, когда повзрослел. Из любопытства она даже могла позвать к себе какую-нибудь особо болтливую сплетницу, чтобы выведать у нее побольше про маркиза. Услышав, что миссис Манз, мерлинкурскую экономку, совсем скрутил ревматизм, она уговорила мать позволить ей отнести этой женщине особые лекарственные травы. А когда леди Мэри умерла, миссис Манз решила: если она будет приглашать славную осиротевшую бедняжку почаще приходить в Мерлинкур, где они вели задушевные беседы, это будет с ее стороны проявлением истинной доброты. Старушка понятия не имела, сколько раз Лукреция выдумывала повод зайти к ней, спросить совета лишь для того, чтобы иметь возможность поговорить с ней о маркизе и разузнать о его последних подвигах. Были и другие рассказчики: егери, лесники, грумы – и у каждого были свои истории про маркиза и его детство. Потом они начинали повторяться и их запасы историй иссякли, а Лукреция, повзрослев, поняла, что маркиз был любимой темой семейных разговоров и бесед в их графстве. Молодые люди, которым доводилось встречать маркиза в Лондоне, делали прозрачные намеки на его любовные приключения, а в это время девушки вроде Элизабет безмолвно сидели за столом и, навострив уши, старались уловить обрывки сплетен, пересказываемых их родителями. Лукреция слышала, как настойчиво охотится на маркиза леди Эстер Стэндиш. И когда они наконец стали любовниками, эта новость мгновенно разнеслась по всему графству, достигая его самых удаленных уголков со скоростью летящего вальдшнепа. Леди Эстер давно уже была предметом неодобрения, которое одни выражали словами, другие выказывали, лишь презрительно кривя губы, однако красота ее была бесспорна. – Это самое очаровательное существо, которое я видел! – услышала однажды за ланчем Лукреция от графа Манстера. – Ее поведение постыдно, – едко заметила графиня. – Что можно ожидать от женщины, когда все мужчины в Сент-Джеймсе вертятся вокруг нее и бросают сердца к ее ногам? – возразил граф. Графиня презрительно фыркнула, а он продолжал: – Даже я, в моем-то возрасте, не могу не завидовать молодому Мерлину! Она его постарается вначале помучить, но я готов поспорить, поставив на кон последний шиллинг, что в итоге все это окупится и маркиз будет вознагражден! – Полноте, Роберт, как вы можете говорить такое в присутствии девиц! – ледяным тоном упрекнула графиня. – Извините, моя дорогая, извините! – сказал граф. Лукреция слушала тогда с широко открытыми глазами. И теперь, глядя на свое отражение в зеркале, оно пришла к неутешительному выводу, что внешне она была полной противоположностью знаменитой красавицы леди Эстер. Со своими темными волосами и глазами цвета штормового моря, как могла она соперничать с самой красивой в Англии женщиной, белокурой и белокожей? – У меня нет ни шанса, – жалобно прошептала Лукреция, обращаясь к своему отражению. Но потом в ней заговорила ее гордость – и Лукреция высоко вздернула подбородок. Нет, ее так легко не победить, она не сдастся без борьбы. Лукреция подошла к окну. Вдали, за деревьями были видны трубы Мерлинкура. Он был там! Он приехал домой, и, если ее отец говорит правду, маркиза привело сюда именно намерение просить ее руки! – Я должна его завоевать! – воскликнула Лукреция. – Может быть, у меня не тот тип красоты, которым он восхищается, может быть, мне недостает утонченности, но у меня есть то, чем вряд ли могли гордиться его женщины, – у меня есть голова! Отойдя от окна, она пересекла комнату и позвонила в колокольчик, висевший около ее кровати. Лукреция несколько резко дернула шнурок. И когда вошла ее горничная, распорядилась: – Собери полдюжины платьев, не больше, так как я намерена купить новые, но чтобы было достаточно на первые несколько дней моего пребывания в Лондоне. Мы едем немедленно! Прямо сейчас! – Хорошо, мисс! – кивнула горничная. – Но мне нужно время! – На разговоры нет времени! – перебила ее Лукреция. – Пусть тебе помогут служанки, и сама тоже соберись. Мы едем в Лондон, Рози, и это очень важная поездка! Может быть, самая важная из всех, которые были раньше. Глава 3 В Лондоне Лукреция остановилась в доме отца на Керзон-стрит. И хотя ее не ждали, в доме все было в полном порядке – здесь, так же как в сельской резиденции, всегда был полный штат слуг. В доме также постоянно жила пожилая кузина леди Мэри, которую сэр Джошуа там поселил, чтобы она могла быть рядом с Лукрецией всякий раз, когда девушка приезжала в Лондон. Леди Бинг была вдовой и проводила время за карточными играми и разговорами со своими давними подругами. Войдя в гостиную, Лукреция застала трех из них за круглым ломберным столиком, накрытым грубым сукном. Удивленная леди Бинг поднялась ей навстречу. – Лукреция! – воскликнула она. – Вот сюрприз, я тебя не ждала. Твой отец сказал мне, что ты еще самое малое неделю пробудешь в деревне. – Не беспокойтесь из-за меня, тетя Алиса, – попросила Лукреция. – Я сейчас почти сразу должна буду уйти. Я расскажу вам все новости, когда вернусь – вечером. – Я буду ждать, моя дорогая, – ответила леди Бинг. Она была идеальной компаньонкой и редко задавала вопросы – и, как было известно Лукреции, проявляла любопытство лишь в тех случаях, когда назревал какой-либо шумный скандал. Лукреция приветствовала пожилых дам за карточным столом, подчеркнуто выказывая внимание и демонстрируя хорошие манеры, которые, она знала, заставят их после ее ухода отзываться о ней как о «милой благовоспитанной девице». – Тебе пора замуж, Лукреция. Я надеюсь не сегодня-завтра услышать звон свадебных колоколов, – оживилась одна из гостий. Лукреция улыбнулась. Но не успела ничего ответить, так как в разговор вмешалась леди Бинг: – Беда Лукреции в том, что у нее слишком много поклонников. Поспешно выходят замуж лишь те девушки, у кого есть только один кавалер. – Это верно, – вздохнула другая приятельница леди Бинг. – Когда я была молода, у моих ног был десяток воздыхателей. Итог был плачевный – я выбрала не того. Все они рассмеялись, а Лукреция поспешила удалиться. Наверху Рози помогла своей госпоже переодеться в вечернее платье замысловатого фасона и причесала ее. На этот раз Лукреция надела больше драгоценных украшений, чем носила обычно. Наконец, накинув бархатный плащ, подбитый горностаем, она сбежала по лестнице и вышла из дома. Там ее уже ожидала городская карета сэра Джошуа. На тротуаре перед крыльцом успели развернуть ковер, но Лукреция не села в карету, а обратилась к кучеру в великолепной ливрее и шляпе, расшитой золотыми галунами. – Ты добыл сведения, которые мне нужны, Марлоу? – спросила она. – Да, мисс Лукреция. Труппа играет в Хеймаркетском театре. – Спасибо, Марлоу. Отвезешь меня к служебному входу. Лукреция поднялась в карету, и кучер, который служил семье Хедли уже несколько лет, опасливо посмотрел на дворецкого. Никогда за все то время, что он возил Лукрецию, он не получал столь странного приказания. Однако слугам не пристало ставить под вопрос поступки своих господ, пусть даже самые эксцентричные. Ливрейный лакей закрыл дверь и взобрался на задок, чтобы стоять все время езды в качестве живого украшения, а он действительно выглядел очень живописно: напудренные волосы, плисовые бриджи, шляпа с кокардой и гербы на пуговицах ливреи. Лошади, провожаемые восхищенными взглядами прохожих на улице, провезли Лукрецию по Пиккадилли через Серкус-сквер и дальше по улице, за последние несколько лет превратившейся из сельской проселочной дороги, на которую по ночам выходили разбойники, в оживленную городскую магистраль. Сэр Джон Ванбру, построивший близ Оксфорда Бленхеймский дворец для герцога Мальборо, разработал и проект здания Плейхаус на углу Пэлл-Мэлл, где впоследствии разместилась Королевская Итальянская опера. Почти напротив располагался Королевский театр Хеймаркет, старейший из лондонских театров. Лукреция знала, через какие трудности пришлось пройти Хеймаркету после того, как он был построен. Однако театру все же всегда удалось выжить, и на этой сцене самые проникновенные строки звучали из уст великих актеров, восхищавших преданную публику. Лукреция успела посмотреть многие спектакли, шедшие в Королевском театре, куда ее вывозил отец. В прошлом году она видела нового трагика, Чарльза Мэттью, игравшего в «Мальтийском еврее», пьесе Кристофера Марло, с таким успехом, что в первые две недели сезона король с королевой трижды приезжали посмотреть на его игру. Однако ни один спектакль, пусть даже самый успешный, не давали долго, и Лукрецию не удивило, что театр сдали в аренду труппе «Петербургские актеры». Она-то и интересовала теперь Лукрецию. Прошлой зимой они с отцом ездили в Бат. Они пробыли там очень недолго, так как сэр Джошуа нашел, что на водах ему скучно, а кроме того, не одобрял ухаживаний молодых мужчин, которые стали увиваться вокруг Лукреции. Но именно в Бате Лукреция была на спектакле этой труппы, очаровавшем ее. Сама пьеса не была совершенной, но игра актеров произвела на нее сильное впечатление. – Они, несомненно, выдающиеся мастера, – сказала она тогда одной из подруг. – Это заслуга их постановщика, – последовал ответ. – Айвор Одровски – совершенно исключительная личность. Судя по тому, что мне доводилось о нем слышать, это какая-то загадочная личность, но ясно одно: он – талантливый режиссер. В труппе была актриса, чью игру Лукреция не могла забыть. Она играла соблазнительницу, которая довела главного героя до полного краха. При этом игра была необычайно тонкой, характер выражался не только в словах, но и в пластике, и в жестах: пожатии плеч или легком взмахе руки. Лукреция никогда не видела подобной игры – вершины актерского мастерства, и образ этой актрисы сохранялся в ее памяти еще долго и после того, как она уехала из Бата. Карета остановилась перед театром, и Лукреция направилась к служебному входу, расположенному в торцевой части здания. В сопровождении лакея она прошла через толпу зрителей, фланирующих перед театром, свернула в проулок и оказалась перед неприметной дверью, через которую актрисы и актеры входили в театр и покидали его. За дверью она увидела седого привратника. – Я хочу поговорить с мистером Айвором Одровски, – сказала Лукреция. – Это невозможно, мэм, – угрюмо ответил старик. – Он никого перед спектаклем не принимает, вам придется подождать, пока спектакль закончится. Лукреция выразительно взглянула на лакея, и тот, догадавшись, передал ей монету, которую его госпожа положила в ладонь привратника. – Посмотрю, что я смогу для вас сделать, – буркнул тот. Он, кряхтя, поднялся со стула и исчез за дверью, которая, по-видимому, вела в служебные помещения. «Как это убогое место отличается от парадного входа в театр, где царит такое ослепительное великолепие!» – подумала Лукреция. В коридоре стоял запах сырости, пыли и эля, сохранявшийся, по-видимому, с давних пор. С улицы вошла безвкусно и ярко одетая женщина с размалеванным лицом и крашеными волосами. – А где Бен? – осведомилась она, ни к кому конкретно не обращаясь. Лукреция хотела было ответить, когда в коридоре послышалось шарканье и старик вернулся. – Эй, чего нужно? – спросил он пришедшую женщину. – Ты и сам знаешь, что нужно, – ответила женщина. – Он меня примет? – Прослушивание завтра, ровно в десять, – проворчал привратник. – Надеюсь, на этот раз мне подфартит, – сказала женщина. – Если только не будет слишком много желающих пробоваться на эту роль. Она окинула Лукрецию высокомерным взглядом, посмотрела с усмешкой на молодого лакея и вышла. – Он вас примет, мэм, – сообщил привратник Лукреции. – Спасибо, – ответила Лукреция и последовала за стариком. В коридоре было темно, под ногами Лукреции на полу была липкая грязь. Они поднялись по узкой лестнице на второй этаж и, миновав несколько дверей, остановились у нужной. Постучав и не дожидаясь ответа, старик отворил дверь со словами: – Эта леди к вам, сэр. Лукреция прошла мимо него в небольшую гримерную. Она никогда прежде не бывала в подобных помещениях, но комната оказалась такой, как она себе и представляла. Бархатные занавеси, кушетка, обитая красным бархатом, туалетный столик, заставленный баночками с театральным гримом, флакончиками с лосьонами, вазочками с цветами, талисманами. Рядом стояли бокалы с остатками вина и пепельница с сигарными окурками. Дверца гардероба, занимавшего все пространство у стены, была приоткрыта, и Лукреция увидела в нем яркие сценические костюмы. Они казались какими-то заброшенными, будто в отсутствие человека становились никому не нужными. Все вещи были поношенными и словно запыленными, а ковер, лежавший на полу, был совсем обветшалый. Навстречу ей поднялся хозяин гримерки. – Бен мне сказал, что вы хотите меня видеть, – сказал он. – Старик так просил принять вас, что я нарушил свое правило не принимать посетителей до спектакля. – Я весьма вам благодарна, – ответила Лукреция. – Меня зовут Лукреция Хедли, и я пришла к вам по делу. Внешность господина Одровски была поразительна, и Лукреция сразу вспомнила, что он играл в спектакле, который она видела в Бате. Тогда она не знала, кто он. Его красота была броской. Темные волосы, зачесанные назад над выпуклым лбом, правильные черты лица, крупный чувственный рот не сочетались с жестким выражением его глаз. Одровски говорил с заметным акцентом. Лукреция подумала, что ему, наверное, хорошо удаются роли иностранцев. Ее позабавило пристальное внимание режиссера: Одровски изучал все детали ее внешности. Лукреция понимала, что впечатлением, произведенным на привратника, и устройством этой беседы она обязана не только щедрым чаевым, но и горностаю на плаще, и драгоценностям, сверкавшим у нее на шее и в ушах. – Почему бы вам не присесть, мисс Хедли? – спросил Одровски. – Позвольте мне предложить вам что-либо из напитков? Лукреция покачала головой. – Благодарю вас, но я понимаю, что у нас мало времени – занавес скоро поднимется, так что я хотела бы перейти сразу к делу. – Вы правы, – кивнул режиссер. – Чем могу служить? Вы, вероятно, хотите получить роль в одном из наших спектаклей? Он снова мельком взглянул на ее драгоценности. – Не совсем так, – ответила Лукреция. После секундной паузы она продолжала: – Я видела вашу пьесу в Бате прошлой зимой. Она произвела на меня чрезвычайное впечатление: не столько сама пьеса, сколько игра ваших актеров. – Это, должно быть, «Покинутая жена», не так ли? – уточнил мистер Одровски. – Кажется, она так называлась, – кивнула Лукреция. – Но мне особо запомнилась актриса, игравшая соблазнительницу. – Мисс Келли! – воскликнул Одровски. – Она прекрасная актриса. – Мне говорили, что на самом деле ее мастерство – ваших рук дело, – заметила Лукреция. – Что именно ваша режиссура и метод руководства труппой способствуют успеху исполнителей. – Вы мне льстите, мисс, – улыбнулся Одровски. – Разве сказать правду значит польстить? – возразила Лукреция. – В таком случае мне остается лишь поблагодарить вас. – Господин Одровски, я пришла к вам с необычным предложением, – продолжала Лукреция, – я хочу, чтобы вы научили меня играть так, как играла в вашем спектакле мисс Келли. Лицо режиссера стало серьезным. – Сожалею, что в данный момент у меня не найдется подобной роли, юная леди. В тот короткий сезон, что мы играем здесь, мы даем пьесу совсем иного плана, нежели «Покинутая жена». – Вы не так меня поняли, мне не нужна роль на сцене, – сказала Лукреция. – Я прошу вас давать мне частные уроки. Я не предполагаю стать профессиональной актрисой, но хочу научиться играть в жизни. Одровски улыбнулся. – За свою жизнь мне доводилось слышать много странных просьб, но ничего подобного я не слышал. Извините, мисс Хедли, но я должен отказаться. Вы очень милы, и мне было бы приятно позаниматься с вами, но у меня нет на это времени. – Я думаю, человек всегда сможет найти время на то, что ему хочется делать, – парировала Лукреция. – Господин Одровски, я знаю, что ваше время дорого стоит. Я также полагаю, что финансировать новые постановки иногда бывает затруднительно. Заметив, что в темных глазах актера вспыхнула искорка интереса, она продолжала: – Позвольте, я буду действовать напрямик и скажу, что в обмен на ваши услуги я готова финансировать ваш следующий театральный проект, каков бы он ни был. В течение нескольких секунд Одровски смотрел на девушку недоверчиво, а потом он спросил: – А вы имеете представление о том, во сколько это может вам обойтись? – Это не имеет значения, – сказала Лукреция. – Мой отец – состоятельный человек, и он позволяет мне тратить деньги по собственному усмотрению. Мое предложение таково – я сейчас выписываю вам чек на половину суммы, которая вам потребуется, а другую половину вы получите, когда мои уроки закончатся. Айвор Одровски прошелся по гримерной. – Это необычное предложение, мисс Хедли, столь необычное, что я пока даже не знаю, что на это сказать. Не стану притворяться, будто нам не нужны деньги. У кого в театральном мире их достаточно?! – Он сделал выразительный жест, а затем продолжал: – Но то, что вы просите меня сделать, может оказаться невозможным. Вы дилетантка и к тому же, вероятно, из благородной родовитой семьи. Может статься, что мои уроки окажутся бесполезными. Но даже если я добьюсь успеха, плата за них будет слишком высока. – Это мне решать, – возразила Лукреция. – Я готова платить за ваши услуги, господин Одровски, так как верю, что то, чему вы меня научите, принесет мне огромное благо. Если бы я получила от мужчины в подарок бриллиантовый браслет, вы бы, вероятно, не удивились. Я же прошу вас о гораздо более ценном. Я имею в виду ваш талант, благодаря которому я, неопытная молодая девушка, смогу стать искушенной светской дамой. Как видите, я с вами совершенно откровенна. Одровски театрально воздел руки. – Но зачем вы просите об этом? Вы молоды, вы прелестны, вы очаровательны такая, как вы есть! Какой мужчина устоит перед подобной свежестью, перед вашей прирожденной элегантностью? Вы восхитительны, как весна, юная дева на пороге взрослой жизни. Что может быть более обольстительным? – У мужчин бывают разные вкусы, господин Одровски. Вам ли не знать… Он посмотрел на девушку проницательным взглядом. – Так это affaire de coeur[4 -   Сердечные дела (фр.).]! – Если вы имеете в виду мое сердце, то ответ – «да», – без лукавства подтвердила Лукреция. – Может быть, это поможет мне стать актрисой, я не знаю. Я вам говорю одно: мне необходимо казаться искушенной, и ради этого я готова целиком отдать себя в ваши руки. Я хочу, чтобы вы научили меня держаться, говорить, кокетничать, улыбаться и, самое главное, одеваться так, как свойственно светским красавицам. Режиссер смотрел на Лукрецию с изумлением, а потом сказал: – Правда ли то, что я слышу? Потому что если это так, то я нахожу это предложение чрезвычайно заманчивым. Не скрою, деньги меня интересуют, мисс Хедли, но не только они. Как режиссер, как драматург и как человек, который посвятил себя театру и знает цену талантливым актерам, я не могу вообразить ничего более захватывающего, чем превращение распускающегося весеннего бутона в ослепительный летний цветок. Он секунду стоял, рассматривая девушку, а затем сказал: – Снимите плащ. Она повиновалась: расстегнула пряжку и позволила плащу бесшумно соскользнуть. Платье на Лукреции было из ее лучших, сшитых по последней моде нарядов – белое, газовое, расшитое мелким жемчугом, с рюшем по подолу и кружевной отделкой на груди. Платье было дорогим, и его фасон был выбран специально для юной девушки. Выбирать его для бала помогала Лукреции тетушка Алиса в одном из самых знаменитых магазинов на Бонд-стрит. На балах недостатка в кавалерах у Лукреции никогда не было – на каждый танец претендовала целая вереница поклонников. Одровски продолжал молча смотреть на Лукрецию. Девушка чувствовала, что несмотря на бриллианты, сверкавшие у нее на шее и в ушах, и на ее уверенный тон, режиссер не обманывался на ее счет – перед ним стояла юное, взволнованное, смущенное существо. В комнате воцарилась тишина, и, помедлив, Лукреция с тревогой спросила: – Вы сможете это сделать? – Пройдитесь по комнате, – словно не слыша ее, приказал Одровски. Она сделала, что ей было велено. – Мне нравится то, как вы движетесь, но вы делаете это очень по-английски, – сказал он. Лукреция улыбнулась. – Я знала, что вы так и подумаете, а ведь я на четверть француженка. – Mon Dieu[5 -   Бог мой (фр.).], но это же замечательно! – воскликнул Одровски. – Мадемуазель, открою вам: мой отец был француз, а мать – русская. Но поскольку сейчас французы, скажем так, не очень популярны – я, упоминая о своих родителях, заставляю их поменяться национальностями. – Очень осмотрительно! – заметила Лукреция. – А кроме того, в названии труппы «Петербургские актеры» есть нечто экзотичное, не правда ли? – Романтика неизвестного! – согласилась Лукреция. – Я буду давать вам уроки на французском, – продолжал Одровски. – Эта речь легче слетает с моих губ, чем английская, и это язык утонченности. Усмехнувшись, он продолжал: – Только англичане возводят юность в культ! Французы отдают предпочтение опыту. Во Франции женщине будут оказывать внимание, пока она не сойдет в могилу, в Англии все иначе. Совсем иначе! К тому времени, как она достигнет сорока лет, ее уже считают чуть ли не старухой! Mon Dieu, какое отвратительное слово! Лукреция засмеялась. – Я буду рада брать у вас уроки на любом языке, – сказала она. – Вот только времени у меня очень мало, мсье. – Сколько именно? – Три недели. Он развел руками. – C’est impossible![6 -   Это невозможно (фр.).] – Надеюсь, что нет, – возразила Лукреция, – ведь у вас ученица, готовая усердно работать. – Ну что ж, – ответил мэтр. – Тогда мы договорились! Но я заставлю вас трудиться до изнеможения. Мои актеры скажут вам, как я бываю педантичен, обучая их актерскому мастерству, – даже когда у нас достаточно времени, а они хорошо знают свои роли. – Я не боюсь! Лукреция пересекла комнату и присела к столу. – Я привезла с собой банковский чек, – пояснила она. – Назовите мне сумму, которая вам необходима. Одровски секунду поколебался. Потом он назвал сумму, хотя и большую, но, по представлению Лукреции, не запредельную для финансирования новой постановки. Аккуратным ровным почерком она заполнила чек и поставила свою подпись с красивым росчерком. – Когда мы начнем? – спросила она, повернувшись к режиссеру с улыбкой. – Чем вы сегодня заняты? – У меня нет планов на этот вечер, – ответила Лукреция, – я собиралась посмотреть ваш спектакль. Потом, если это возможно и если вы будете свободны, я хотела бы пригласить вас на ужин. Мэтр улыбнулся. – А как же ваша репутация, мадемуазель? – Мы можем пригласить кого-нибудь из знакомых, – ответила Лукреция, – или, еще лучше, поужинать там, где нас никто не увидит. Но в этом вопросе я должна положиться на вас. – Вы излишне доверчивы, – задумчиво сказал он. – Откуда вам знать, что я вас не соблазню? Вы ведь весьма привлекательны. – Во-первых, я умею о себе позаботиться, – ответила Лукреция, – а во-вторых, не могу поверить, что вы, амбициозный режиссер и актер, директор театра, готовы ради женщины лишиться чека, который лежит у вас на туалетном столе. Айвор Одровски, запрокинув голову, расхохотался. – Вы мне нравитесь, более того, я вами восхищаюсь! – признался он. – Уверяю вас, мисс Хедли, заниматься с вами будет для меня удовольствием, и интуиция подсказывает мне, что задача эта весьма выполнима. Иначе получение подобного гонорара может отдавать мошенничеством! – Я готова к любому риску, – сказала Лукреция. – Но позвольте мне заметить, мсье, что я тоже весьма честолюбива. Меня удовлетворит только совершенный результат. Для меня недостаточно будет идеально выучить свою роль, я должна быть уверена, что никто не сможет меня разоблачить. Моя игра не должна быть раскрыта, хотя мне и придется иметь дело с людьми многоопытными. – Полагаю, речь идет об одном ценителе, не так ли? – проницательно заметил Одровски. – Уточнение принимается, – улыбнулась Лукреция. – Салютую в вашу честь, мадемуазель! – ответил ей мастер. С этими словами он склонился над рукой девушки и поцеловал ее. Этот поцелуй отнюдь не был формальным, в течение нескольких секунд его губы прижимались к ее руке, и Лукреция догадалась, что это было своего рода испытание. Она улыбнулась ему, как она надеялась, соблазнительной улыбкой, а когда он поднял голову и заглянул ей в глаза, Лукреция поняла, что не ошиблась. – Смотрите на меня сквозь свои ресницы, – сказал он. – Слегка опустите веки, а потом распахните глаза. Отлично! А теперь чуть улыбнитесь, просто едва шевельните губами. Так хорошо! Гораздо лучше! А теперь медленно, очень медленно, словно нехотя, выньте свою руку из моей. Лукреция все сделала так, как он велел. – Хорошо! – воскликнул он. – А теперь я пойду посмотрю, найдется ли для вас свободная ложа. Но вы понимаете, мадемуазель, вам не стоит появляться там без сопровождения. – Я надеюсь, вы найдете кого-нибудь, кто бы мог составить мне компанию? – спросила Лукреция. – Ну конечно, – кивнул Одровски. – В течение первого акта я сам могу побыть там с вами. На второй акт, в котором я появляюсь в маленькой роли, я пришлю к вам одного из моих актеров, поручив ему изображать джентльмена. А если он будет играть роль неубедительно, вы потом скажете мне, в чем были его просчеты. С этими словами он поднял с пола плащ Лукреции и набросил его на плечи девушки. Она сразу стала застегивать плащ. – Нет, – воскликнул режиссер, – вам следовало слегка повернуть голову ко мне. Спешить не надо: вы уверены, что мои руки задержатся у вас на плечах. Теперь поверните голову, чтобы я мог увидеть вашу шею. Глаза надо поднять, чтобы они встретились с моими, а веки должны слегка трепетать. Уже лучше. На самом деле не идеально, но лучше. А теперь пройдите очень медленно к двери так, чтобы спина была прямая, а бедра двигались. Лукреция оказалась способной ученицей и в точности выполнила указания. – Оглянитесь, посмотрите на меня и улыбнитесь, – подсказывал он, – мимолетно, не слишком ласково. Это должна быть такая тайная улыбка, которую женщина обращает к мужчине, когда между ними есть понимание. Так, хорошо! Вполне! Одобрительно кивнув, он продолжал: – Теперь чуть помедлите, чтобы я успел открыть вам дверь, а когда вы пойдете впереди меня по коридору, все время помните, что я смотрю вам в затылок. Вы хотите, чтобы я думал о вас, так что вы должны впечатать мысль о себе в мое сознание. Понимаете? Дело не только в том, что вы делаете, мадемуазель, но и в том, что́ вы думаете и что́ чувствуете. Он сделал короткую паузу, словно хотел дать ей время запомнить его слова, а потом тихо сказал: – Может быть, ваши чувства станут ключом к вашей роли. А в это время дома, в имении сэр Джошуа снова и снова смотрел на часы, стоявшие на каминной полке. Между тем час, назначенный им для визита маркиза, приближался. После некоторых размышлений он решил, что примет гостя в библиотеке. Это была строгая «мужская» комната, тогда как гостиная, которую обставляла еще его жена, была чересчур помпезна и декорирована как-то по-женски. Когда доложили о маркизе Мерлине, сэр Джошуа сидел за письменным столом, с гусиным пером в руках. Перед ним была стопка писем, и он являл собой чрезвычайно внушительную картину, производя впечатление человека занятого и сознавая это. Он немедленно встал и двинулся навстречу маркизу, протягивая руку для приветствия. Сэр Джошуа часто встречал маркиза в Лондоне в клубах, членами которых они оба были, поэтому не выказал эмоций по поводу привлекательной наружности маркиза и его безупречного вида. Он знал, что маркиз слыл одним из самых элегантных мужчин высшего света. И дело было не в том, что его одежда была превосходного кроя и идеально сидела на его фигуре. Маркиз обладал феноменальным умением ее носить, так что вещи до такой степени срастались с ним, что становились как бы частью его самого, и делались прекрасной оправой для обрамления прекрасного объекта. Маркиз направился через комнату, чтобы пожать хозяину руку. Сэр Джошуа заметил, что выражение лица маркиза было серьезным, а серые глаза отливали холодной сталью. – Очень любезно с вашей стороны, сэр Джошуа, принять меня так скоро после того, как я попросил вас о встрече, – сказал он низким глубоким голосом, столь шедшим к его облику. – Ваше письмо производило впечатление срочного, и, не скрою, это вызвало у меня любопытство, – ответил сэр Джошуа. – В то же время я чувствую, что должен перед вами извиниться, – продолжал маркиз. – Вы живете здесь уже почти пять лет, сэр Джошуа, и мы лишь теперь впервые встречаемся. Сэр Джошуа указал на удобное вольтеровское кресло у камина. – Располагайтесь, милорд. Могу ли я предложить вам бокал вина, или вы предпочитаете бренди? – спросил он. – Бокал вина вполне подойдет, – ответил маркиз. Дворецкий, остававшийся стоять в дверях в ожидании поручений, вышел из комнаты и почти сразу вернулся с большим серебряным подносом, на котором стояли хрустальные графины и высокие бокалы. Маркиз предпочел кларет, а сэр Джошуа – бренди. Слуга удалился, и двое мужчин заняли кресла по обе стороны от камина. – У вас прекрасный кабинет, – заговорил первым маркиз. – Надеюсь, я смогу позже показать вам весь дом, – ответил сэр Джошуа. После секундной паузы маркиз произнес: – Сэр Джошуа, вы догадываетесь, почему я попросил вас о встрече? Его собеседник улыбнулся. – Естественно, я размышлял о том, какова может быть причина, – ответил он, – но я никогда не любил шарады. Я бы предпочел, чтобы вы мне это сами сказали. – В таком случае я буду откровенен, сэр Джошуа, и скажу, что причина моего прихода сюда заключается в том, что я решил жениться. – Сознаюсь, я ждал такого объяснения, – невозмутимо сказал сэр Джошуа. – Вероятно, вы лучше, чем кто-либо другой, понимаете, каково мое финансовое положение в настоящий момент. Я выплачиваю последние отцовские долги, и они должны быть погашены в следующие два года. – Для любого молодого человека наследование таких долгов – тяжкое бремя, – заметил сэр Джошуа. – На самом деле я думаю, что должен вас поблагодарить за ту помощь, которую вы оказывали моему отцу, – сказал маркиз так, что казалось, будто произнесение этих слов ему дается с трудом. – Я не жду благодарности, – возразил сэр Джошуа, припоминая, что он говорил приблизительно то же самое Лукреции, – но ваш отец мог от отчаяния обратиться к худшим друзьям, чем я. Боюсь, ростовщики предоставили бы ему ссуды на грабительских условиях. – Я это понимаю, – сказал маркиз, – и поэтому мне остается только выразить вам свою благодарность. Мне давно следовало это сделать. Сэр Джошуа ничего не ответил, и маркиз, явно с усилием, продолжал: – Насколько я знаю, ваша дочь достигла совершеннолетия. Вы уже владеете частью Мерлинкурского поместья. Мне представляется в высшей степени целесообразным, чтобы наши семьи породнились. – Я с вами согласен, – сказал сэр Джошуа. – А ваша дочь? – спросил маркиз. – Она оставляет решение за мной, – сказал сэр Джошуа. – Она разумная девушка, и между нами весьма доверительные отношения. Господин маркиз, признаюсь, вам очень повезет, если вы женитесь на Лукреции. Поверьте, я нисколечко не преувеличиваю. – Охотно верю, – согласился маркиз. – Могу ли я иметь удовольствие увидеть сегодня вашу дочь? – Боюсь, что нет, – ответил сэр Джошуа. – Лукреция сейчас в Лондоне, и ее не будет около недели. Однако она известила меня, что, если это устроит вашу светлость, она будет готова вступить в брак с вами в конце мая. Сэр Джошуа, помолчав, продолжал: – После этого сезон завершится, и большинство наших друзей уедет из Лондона в свои сельские поместья. Я также полагаю, что принц Уэльский отправится в Брайтелмстоун. – Конец мая вполне подойдет, – сказал маркиз. – Ваша дочь хотела бы, чтобы церемония бракосочетания прошла в Лондоне? – Думаю, это будет удобно всем, кто к этому будет причастен, – ответил сэр Джошуа. – В этом случае меня не удивит, если принц Уэльский предложит нам для свадебного приема Карлтон-хаус, – сказал маркиз. – Он всегда относился ко мне как добрый друг, и если это не противоречит вашим пожеланиям, то, если его королевское высочество сделает мне подобное предложение, я склонен его принять. – Разумеется, для меня это будет большая честь, – заметил сэр Джошуа. – Так я могу сказать своему поверенному, чтобы он с вами связался для подготовки брачного соглашения? – спросил маркиз. – Мне кажется, что для жениха брачный контракт не является необходимым, – возразил сэр Джошуа. – Как вам наверняка известно, Лукреция – наследница немалого состояния. Я уже переписал на нее значительную сумму денег, и ее муж сможет распоряжаться ими, как только будет заключен брак. После моей смерти все мое состояние переходит к дочери. Маркиз понимающе кивнул. – Более того, я хотел бы показать вам кое-что, что, по-моему, покажется вам интересным. На самом деле это будет мой свадебный подарок лично вам, – сказал сэр Джошуа. С этими словами он поднялся, маркиз последовал его примеру, и сэр Джошуа повел его из библиотеки через холл, по длинной широкой галерее, которая, как догадался маркиз, вела в новую пристройку к дому. Пристройка была выполнена так мастерски, что тот, кто не был в прошлом знаком с Дауэр-хаусом, едва ли заметил бы, где главное здание, а где новые помещения. Все комнаты в новой постройке были отделаны старинными панелями, потолки были расписаны в той же манере, которая делала оригиналы в Мерлинкуре столь ценными. Всюду маркиз видел картины, мебель и изящные предметы, не просто дорогие, но зачастую редкие. А он знал толк в подобных раритетах. Наконец, после, как ему показалось, довольно долгого пути, они подошли к массивной двери из черного дерева. Сэр Джошуа открыл ее, и маркиз вслед за ним вступил в длинную узкую комнату, окна которой выходили в сад. – Этой комнатой никогда не пользовались, – сказал сэр Джошуа, – потому что я выбрал ее в качестве хранилища, где держал приготовленные для вас свадебные подарки. – Для меня? – недоверчиво спросил изумленный маркиз. – Никто другой не смог бы в полной мере оценить их по достоинству, – пояснил сэр Джошуа. Маркиз огляделся. Стены были увешаны картинами, располагавшимися одна над другой до самого потолка. Мебель была расставлена по периметру и в середине комнаты. И, рассматривая все это в замешательстве, Алексис понял, что ему знаком каждый из этих предметов. Здесь был инкрустированный мозаичный комод, который отец продал десять лет назад, когда оказался не в состоянии выплатить сумму, поставленную на скачках в Ньюмаркете. Он увидел бронзовые предметы, ушедшие из дома на следующее Рождество после одного безумного вечера в клубе «Уотерз», где его отец проиграл двадцать тысяч фунтов. На стенах были картины французских мастеров из гостиной Мерлин-хауса и Рафаэль, всегда находившийся в мерлинкурской часовне, Рубенс, что прежде висел в банкетном зале, соседствуя с портретом Генриха Восьмого кисти Гольбейна. Маркиз перевел взгляд на противоположную стену. Да, он узнал предметы своего детства! Даже золоченые стулья, изготовленные для Мерлинкура специально перед посещением королевы Анны, которые, как он помнил, исчезли без всякого объяснения, были здесь! – Вы все это купили? – спросил потрясенный маркиз. – Все, кроме нескольких работ Ван Дейка, которые, насколько я понимаю, вам уже удалось выкупить, – ответил сэр Джошуа. – Я понимал, что ваш отец стоял на грани того, чтобы разорить Мерлинкур, и не мог этого вынести. – Вы не могли это вынести? – удивился маркиз. – Что вы хотите этим сказать? – После того как я унаследовал огромное состояние от моего дяди с Ямайки, я много путешествовал, – ответил сэр Джошуа. – И всюду, куда я приезжал, я находил какое-нибудь великолепное место, которое поражало меня и оставалось в моей памяти еще долго после того, как я оставлял эту страну или город. Но вот однажды, вскоре после того, как я женился, я попал в Мерлинкур. Перед тем как сэр Джошуа продолжил объяснение, он надолго погрузился в молчание, предаваясь воспоминаниям. – Я ехал в экипаже по Дувр-роуд, когда одна из моих лошадей потеряла подкову, и поскольку мне показалось слишком скучным терпеливо ждать, пока кузнец ее подкует, я приказал оседлать одну из лошадей и сказал слугам, что покатаюсь полчаса, чтобы размяться. Сэр Джошуа снова умолк, словно припоминая этот случай, а затем продолжал: – И вот я увидел Мерлинкур и сразу понял, что ни в одном уголке мира, где мне приходилось бывать, я никогда не видел подобной красоты. Я был совершенно покорен. – Я с вами согласен, – горячо поддержал его маркиз, – но я пристрастен. – Для меня Мерлинкур был олицетворением всего, что есть лучшего в Англии, – признался сэр Джошуа. – А поскольку я всегда был дерзок, то без колебаний подъехал к главным воротам и попросил позвать библиотекаря. – Библиотекаря? – удивленно воскликнул маркиз. – Я тогда сочинил какую-то историю, будто я обнаружил в своей библиотеке некую книгу, которая, как я предположил, принадлежит здешним хозяевам, – продолжал сэр Джошуа. – Надо сказать, библиотекарь заинтересовался, что было вполне естественно, и мы с ним некоторое время разговаривали. Помню, я тогда чувствовал такое сильное волнение, какого никогда не испытывал прежде. Глядя на маркиза, сэр Джошуа медленно закончил: – И лишь когда я вернулся в Лондон, я узнал, что ваш отец имеет намерение распродать уникальные сокровища, которые собирались многими поколениями. – Вы можете себе представить, что тогда чувствовали мы, – с горечью вздохнул маркиз. – Вы возненавидели меня, узнав, что я покупаю ваши семейные реликвии, – улыбнулся сэр Джошуа. – Что вам не было известно, так это то, что я убедил вашего отца, с которым нас познакомили в клубе, продавать все, с чем он будет вынужден или решит расстаться, мне. – Я этого не знал, – заметил маркиз. – Я бы не решился довериться вам, потому что вы были очень молоды, – сказал сэр Джошуа. – Я понимал, как будет задета ваша гордость. Но, вы уж простите меня за откровенность, у вашего отца гордости было гораздо меньше. Когда ему были нужны деньги, я ссужал их ему! И лишь когда он стыдился просить еще и принимал решение что-либо продать, я просил его продавать мне, а не сторонним лицам. – Мы вам чрезвычайно обязаны, – пробормотал обескураженный маркиз. – Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя обязанным, – возразил сэр Джошуа. – Я тогда думал и о вас. Красоту никому не дано купить, и никто не может заплатить за нее истинную цену. Когда в день вашей свадьбы эта коллекция вернется к вам на законных основаниях, воспринимайте это не столько как подарок лично вам, а тем поколениям, что придут после вас – вашим детям, внукам, – и их внукам, которые будут любить и беречь Мерлинкур, как любил его я, хоть и был в нем чужаком. Голос сэра Джошуа звучал взволнованно, и маркиз нашел это обстоятельство странно трогательным. Еще раз окинув взглядом комнату, он торопливо вышел, не дожидаясь сэра Джошуа, и, не говоря ни слова, проследовал в библиотеку. Там, когда сэр Джошуа вернулся следом за маркизом, Алексис протянул ему руку. – Для меня большая честь, сэр Джошуа, что две наши семьи породнятся. – Я мог бы сказать вам то же самое, – ответил сэр Джошуа, – но вместо этого я попрошу вас только об одном – будьте добры к Лукреции. – Я буду относиться к ней с уважением, которое подобает оказывать ей как моей супруге, – заверил маркиз. Ответ был сдержан, однако маркиз был не в силах пообещать большего. Сэр Джошуа казался удовлетворенным. На обратном пути, когда маркиз следовал в своем экипаже по дороге, ведущей в Мерлинкур, он думал о сэре Джошуа с теплотой, которой определенно не было в его душе несколькими часами ранее. Будущий тесть, вне всякого сомнения, ему понравился. И он чувствовал в душе глубокую признательность, которой он никогда прежде в себе не замечал. Потом его мысли обратились к Лукреции, и он почувствовал смятение и тревогу за свое будущее. Сэр Джошуа ему понравился, а вот его дочь?.. – Господи, ну что у меня может быть общего с восемнадцатилетней девицей? – вопрошал он себя. Маркиз не сомневался, что поступает правильно – у него просто не было выбора, его охватывало глубокое уныние при мысли о браке с юной наивной девицей, какой бы очаровательной она ни оказалась. Он вспомнил всех женщин, которых знал, – они были либо его ровесницами, либо чуть моложе. К чему лукавить – он понимал: сколько бы он ни убеждал себя в том, что женитьба была единственным разрешением проблемы с Джереми Руки, он предпочел бы ее избежать. Даже разговаривая с сэром Джошуа, маркиз чувствовал, что тень Джереми маячит за его спиной. Ни сэр Джереми, ни маркиз ни разу не упомянули его имени, и вопрос, почему это маркиз вдруг надумал делать предложение Лукреции, не затрагивался. Но, несомненно, они оба знали, что́ и почему осталось невысказанным. Сэр Джошуа прекрасно понимал мотивы решения маркиза, и оба приняли его как самый разумный выход из затруднительного положения. Маркиз повернул своих лошадей на дорогу к Мерлинкуру. Особняк был великолепен: предвечернее солнце освещало окна, которые сияли, будто драгоценные камни на фоне серых стен. «Сэр Джошуа прав! Это самое красивое место в мире!» – подумал маркиз и сказал себе, что Мерлинкур стоит любой жертвы, даже если за него придется отдать свою свободу. Однако, хотя он искренне так думал, мысли о браке и о приготовлениях к нему были ему отвратительны. Алексис не мог представить себя человеком, связавшим свою судьбу с молоденькой девушкой, которую он никогда не видел, с которой у него не было общих интересов, с девушкой, которая при всей ее возможной привлекательности не может сравниться с его матерью. – Я этого не сделаю! – в голос воскликнул маркиз. И осекся на полуслове, вспомнив, что сзади сидит его грум. По озеру величественно плавали лебеди, горделиво подняв свои головы и изогнув шеи, их отражения серебрились в воде. Красотой и изяществом они напомнили маркизу женщин, которых он знал. Несравненную грацию герцогини Девонширской, входившей в комнату в сверкающей тиаре, венчавшей наподобие короны ее белокурую голову, он так и не смог забыть. Великолепная Джорджина Девоншир! А теперь ему придется делить свое время с темноволосой девчонкой по имени Лукреция! А Эстер! Он подумал об Эстер, и перед мысленным взором возникло ее прекрасное тело, томно возлежавшее на голубом шелковом одеяле, обнаженное и соблазнительное. Эстер, с ее алыми жадными губами, руками, простертыми к нему, телом, на каждое движение которого он откликался всем своим существом! Маркиз почувствовал внезапное острое желание оказаться рядом с ней, тесно прижимать ее к себе, ощущать нарастание их взаимной страсти, неодолимой и волнующе-экзотичной. Страсть столь захватывающую, что она была способна заставить его забыть обо всем. Эстер! Он желал ее! Маркиз остановил фаэтон перед парадным входом. – Смени лошадей, – приказал он груму. – Я сейчас же еду в Лондон. Поднявшись по ступеням, он вошел в большой зал Мерлинкура. – Мне нужна Эстер, – сказал он вслух, – и сегодня я не буду думать ни о ком другом! Глава 4 Лукреция услышала звук подъезжающей кареты. Она почувствовала, что губы у нее пересохли, сердце отчаянно забилось в груди. Это был момент, которого она так ждала! Именно ради него она упорно работала над собой, трудилась до слез, до изнеможения! Она убедилась в том, что Айвор Одровски перфекционист. Он не желал довольствоваться тем, что не было идеально, и не терпел посредственности. Иногда она почти ненавидела его, потому что он заставлял ее улучшать то, что, как она чувствовала, усовершенствовать было уже невозможно. Однако она не сомневалась ни секунды в том, что ее предприятие сто́ит усилий, что только достижение желаемого результата даст ей шанс пленить маркиза. К середине трехнедельного срока, который она отвела Айвору Одровски, Лукреция ощутила перемены. Еще до того, как были готовы ее новые наряды, она заметила, что теперь выглядит иначе. Однако главное, что она и сама стала другой. Айвор Одровски создавал персонаж, и она начинала проникаться своей ролью, пока наконец не почувствовала, что уже никого не играет, а естественно ведет себя так, как и хотела вести. Ее одежда была великолепна! Одровски поручил делать эскизы для ее новых нарядов молодому французу, который бежал в Англию, так как не желал служить в наполеоновской армии. Молодой человек был весьма чувствителен, даже женственен, и эти качества определенно шли на пользу его творческим способностям. Когда он принес Лукреции наброски ее будущих нарядов, они показались ей восхитительными. Эти эскизы были воплощены в жизнь одним из самых модных портных на Бонд-стрит. Наставления Одровски касались причесок Лукреции, ее движений и мимики. Он учил ее тому, как наносить тени на веки, чтобы глаза казались большими, а взгляд соблазнительным. Он показывал, что едва заметный грим в уголках глаз может изменить их разрез и придать им загадочности. Он научил Лукрецию мастерски пользоваться косметикой, соблюдая при этом меру и избегая вульгарности. Он умел подчеркнуть безупречность и белизну ее кожи, привлечь внимание к ее глазам, оттенить чувственность ее рта и свободный разлет бровей и сделать все это так естественно, что никому бы в голову не пришло задуматься о потраченных усилиях. – Вы очень красивы, мадемуазель, – сказал ей однажды Одровски. – Но чтобы быть действительно красивой, вы сами должны считать себя красавицей! Чтобы сыграть красоту, надо идти от сердца, внешней оболочки никогда не бывает достаточно. Лукреция тоже думала так, а поскольку она хотела завоевать внимание маркиза, то все свободное время, которое у нее было в Лондоне, она проводила за чтением книг, возвышавших ее душу, или за созерцанием картин, радовавших глаз. Теперь наконец пришла пора узнать, добилась ли она успеха! Лукреция постаралась убедить себя, что должна оставаться невозмутимой и ни при каких обстоятельствах не проявлять внешне свое беспокойство и смятение. Но это было почти невозможно, в особенности когда она представляла себе тот желанный миг встречи с мужчиной, которым восхищалась пять томительных лет, о котором она беспрестанно думала и мечтала и который стал неотделимой частью ее собственной жизни. И которого она никогда прежде не встречала! Вместе с отцом Лукреция очень тщательно выбирала гостей, приглашенных на обед. Ведь необходимо было избежать присутствия людей, которым был хорошо знаком ее прежний облик и которые не смогли бы скрыть свое изумление, увидев столь заметные перемены. Сэр Джошуа включил в список приглашенных влиятельных и известных особ. Эти люди не принадлежали к шумному, ищущему развлечений окружению принца Уэльского, но все они были персоны значительные и занимали заметное положение в обществе. Мужчин было приглашено больше, чем дам. По мнению Лукреции, это был правильный ход. Вечер был устроен таким образом, чтобы маркиз смог оценить круг знакомств сэра Джошуа и не счел этот вечер скучной необходимостью. Расчет оказался верным. Только появившись в зале, маркиз был приятно удивлен, увидев почтенного джентльмена, чьи речи он в свое время слушал с восторгом, и известного литератора, чья книга стала сенсацией минувшего сезона. Среди собравшихся было немало людей, с которыми маркиз был бы счастлив завести знакомство. Один импозантный господин был известен на севере страны, о другом несколько недель назад прославленный адмирал Корнуоллис сказал маркизу, что он знает про флот больше тех, кто в нем служит! А ведь все последние дни маркиза охватывало раздражение, как только он вспоминал об обеде, на котором должен был познакомиться со своей невестой. Но теперь, когда лакеи в напудренных париках стали предлагать гостям шампанское, маркиз поймал себя на том, что с интересом участвует в увлекательном разговоре. Оживленная беседа длилась пятнадцать минут, а невеста все не появлялась. Маркиз начал беспокоиться. И в этот момент дворецкий объявил: – Обед подан, сэр! Мисс Лукреция заранее просила не ждать ее, если она не сможет прибыть вовремя. – Я должен извиниться за свою дочь, – сказал сэр Джошуа гостям, – но она едет из Лондона и, как видно, задержалась в пути. Вероятно, в дороге случилось нечто непредвиденное. С этими словами он предложил руку даме, с которой только что беседовал. Гости, следуя установленному порядку размещения за обеденным столом, стали занимать свои места. Маркиз в отсутствие Лукреции и еще четверо джентльменов, которые были приглашены без супруг, ждали, пока сэр Джошуа проведет в столовую всех гостей, имевших пару. И в этот момент он услышал, как дворецкий произнес: – А вот и мисс Лукреция, милорд. Маркиз посмотрел туда, куда были устремлены глаза слуги, – на верхней ступени лестницы стояли два мальчика-арапчонка, одетые в туники из золотой парчи и с тюрбанами на головах. В руках у них были золотые канделябры, каждый с шестью зажженными восковыми свечами. А между ними стояла женщина! Очень медленно, с безукоризненной грацией и достоинством, она начала спускаться по широкой лестнице в сопровождении арапчат, которые шли по обеим сторонам от нее. Лукреция была одета в платье кроваво-красного цвета, подчеркивавшего ослепительную белизну ее кожи. Сквозь легкую ткань ее платья можно было разглядеть изящные линии ее фигуры. С каждым шагом ткань ее наряда, ниспадавшая волнами, мерцала и переливалась, словно трепещущие языки пламени. На шее Лукреции сверкало великолепное рубиновое ожерелье. Это было ожерелье ее матери, но леди Мэри редко надевала его, находя слишком ярким. Браслеты, тоже рубиновые, украшали тонкие запястья Лукреции, и в замысловато переплетенных волосах, уложенных в подобие короны, сверкали те же камни. Она выглядела старше своего возраста, была ослепительно красива и ничуть не похожа на ту юную особу, которую ожидал увидеть маркиз. Потрясенный, он бросился по лестнице. Лукреция, неторопливо приблизившись, склонилась перед маркизом в глубоком реверансе. – Я должна извиниться, милорд, за опоздание, – глубоким голосом произнесла она, пронзая маркиза томным взглядом из-под длинных ресниц. Кивнув, маркиз взял ее руку в свою и поднес к губам. – Наконец-то мы встретились, мисс Хедли, – сказал он. – Я уж начал думать, что вы – всего лишь миф и на самом деле не существуете! – Мифы обычно бывают чрезмерно романтичными или удручающе трагичными, – заметила Лукреция. – Надеюсь, что реальность не разочарует вас своей заурядностью. – Как вы можете говорить о заурядности?! – галантно возразил маркиз. И они направились к столовой в сопровождении арапчат с канделябрами, их путь освещало колеблющееся пламя свечей. – У вас такая роскошная свита! – заметил маркиз, и Лукреция уловила насмешку в его голосе. – Рада, что вы такого мнения, – ответила она. – А вы, милорд, вблизи даже привлекательнее, чем когда смотришь на вас в подзорную трубу. – В подзорную трубу?! – изумленно воскликнул маркиз. В обеденном зале Лукреция на правах хозяйки заняла место в торце стола, опустившись на массивный стул с обивкой из изумрудно-зеленого бархата, на фоне которого она сама, казалось, сверкала, как драгоценный камень. Если наряд Лукреции и был роскошным, то, как заметил маркиз, сервировку стола, хрусталь, подсвечники и столовые приборы отличал строгий, но безупречный вкус. Меню не изобиловало излишеством, но каждое блюдо было превосходно. Маркиз, впрочем, и не сомневался, что еда и вино, которые сэр Джошуа предложит гостям, будут наилучшего качества. Заняв свое место рядом с Лукрецией, маркиз с улыбкой обратился к ней: – Я надеюсь, вы объясните мне, что вы имели в виду, говоря, что видели меня в подзорную трубу? – А как бы иначе я могла любоваться красотой Мерлинкура и его владельца, если не с моего наблюдательного пункта? – ответила она. Маркиз на мгновение задумался, но тут же с воодушевлением воскликнул: – Ну конечно, наблюдательный пункт на Кумбском холме! Я часто забредал туда ребенком! – Тогда вы должны знать, что с него открывается отличная панорама Мерлинкура, – сказала Лукреция, сопровождая эти слова озорным взглядом. – Должен сознаться, я был взбешен, когда больше не мог ездить туда верхом, потому что теперь Кумбский лес принадлежит вашему отцу, – сказал маркиз. – Могу вас понять. Весной там очень красиво. – В словах Лукреции не было ни иронии, ни жеманства. – Буду с нетерпением ждать, когда вы мне покажете знакомые места, которые я так часто посещал в прошлые годы, – сказал маркиз. – И вам придется многое мне показать, – улыбнулась Лукреция. – Какой это будет волнующий момент – после стольких лет томительного ожидания мне наконец откроется путь в Мерлинкур. Как я мечтала, будучи еще маленькой глупой девочкой, проникнуть внутрь за ваши кованые железные ворота! Маркиз улыбнулся. – Маленькой умной девочкой в дорогом платье, не так ли, мисс Хедли? – Я же говорила о своих детских ощущениях, маркиз! – с упреком заметила Лукреция. И снова он ощутил на себе ее пристальный взгляд из-под полуопущенных ресниц, одновременно озорной и дразнящий. – Итак, вы наблюдали за мной в подзорную трубу, – задумчиво продолжал он. – Меня бы это очень смутило, если бы я это знал! – Вы представить себе не можете, как отчаянно я желала с вами познакомиться, – призналась Лукреция. – А вместо этого мне приходилось только выдумывать ситуации, при которых мы могли бы случайно встретиться. – Какие же это ситуации? – осведомился маркиз с улыбкой. Его явно забавляла эта беседа. – В четырнадцать лет у меня было очень богатое воображение, – отвечала Лукреция. – Иногда я представляла себе, что в доме случился пожар и вы спасаете меня из огня в последний момент, когда здание уже рушится! – Я рад, что это были лишь ваши фантазии, – заметил маркиз. При этих словах он окинул обеденный зал внимательным взглядом, словно оценивая возможный ущерб в случае реального пожара. – А иногда я спасала вас, – продолжала Лукреция, – от пожара или от чумы, но чаще от страшного дракона. Правда, у дракона была кошачья морда. Маркиз рассмеялся. – Теперь я вижу, что мне следовало нанести визит вашему отцу и познакомиться с вами, как только я унаследовал Мерлинкур. Но я рад, что хотя бы теперь, по прошествии столь долгого времени, принес ему свои извинения. – Уверена, что слушать про мои девичьи фантазии для вас чрезвычайно утомительно, – заметила Лукреция, сменив тон на серьезный. – Вы говорите так, как будто теперь у вас не бывает подобных полетов фантазии, – заметил маркиз. – Теперь-то я знаю, что если не могу увлечь Принца Очарование, то в мире существуют и другие мужчины, – ответила Лукреция. – Для меня это было важное открытие. Маркиз посмотрел на Лукрецию с некоторым недоумением. Не успел он задать ей следующий вопрос, как девушка уже заговорила с джентльменом, сидевшим рядом с ней с другой стороны. Когда обед закончился, Лукреция увела дам из столовой. Перед этим она попросила отца не торопить джентльменов, а оставаться за портвейном подольше и постараться, чтобы маркизу не наскучил их разговор. Когда мужчины наконец вернулись в гостиную, дамы уже прощались с хозяйкой. Супружеские пары, которым предстоял долгий обратный путь, уже отправлялись домой. Лукреция заметила, что маркиз, едва успевший обменяться парой вежливых фраз с некоторыми дамами, вернулся к разговору с сэром Джеймсом на том месте, на котором она была прервана, когда они присоединились к обществу в гостиной. Несколько пар уже отбыли, и когда в гостиной оставалось всего несколько гостей, маркиз оставил своего собеседника и подошел к Лукреции. – Могу я поговорить с вами наедине? – спросил он. – Ну разумеется, милорд. Лукреция направилась из гостиной в салон, который был частью ее покоев. Комната благоухала ароматом лилий, которые возвышались в вазах, расставленных на столах. Кроме того, цветы росли и в огромных горшках по обеим сторонам камина. В камине горел огонь, поскольку весеннее тепло еще не наступило и вечера были холодные. Комнату освещали свечи в серебряных подсвечниках. Оглядев комнату, маркиз понял, что здесь были собраны еще более ценные вещи, чем в других помещениях. Резная позолоченная мебель времен Карла II[7 -   Карл II (1630–1685 гг.) – английский король из династии Стюартов.], зеркала и ценные полотна в богатых рамах, украшенных лепными ангелочками и сердечками, – все это великолепие было собрано здесь. – Что за чудо эта комната! – воскликнул восхищенно маркиз. – И позвольте мне сказать, что она служит идеальным фоном для вас. Лукреция подошла к камину. Она смотрела на огонь, и маркиз поймал себя на мысли, что эта молодая женщина мимолетно ему кого-то напомнила, хотя он и не мог бы сказать, кого именно. Что-то неуловимо знакомое было в ее чертах, в выражении ее лица, может быть, в наклоне головы! Ему казалось, что похожий образ таился где-то в глубине его памяти. В мерцающем свете свечей и отблесках огня в камине маркиз любовался Лукрецией, блуждая восторженным взглядом по ее фигуре, облаченной в сверкающее платье, по мягким изгибам ее изящного тела. В этот момент маркиз подумал о том, сознает ли сама Лукреция, как она хороша. Наконец он прервал затянувшуюся паузу: – Я попросил вас о встрече наедине, Лукреция, – надеюсь, вы разрешите мне так вас называть, – потому что хочу преподнести вам подарок. – Подарок? – переспросила Лукреция. Маркиз достал из кармана своего вечернего сюртука обтянутую бархатом коробочку. Он открыл ее – и Лукреция увидела кольцо с крупным бриллиантом в обрамлении более мелких бриллиантиков. Не только камни были чудесны, но и само кольцо было сделано с неповторимым изяществом и мастерством. – Это часть гарнитура, – пояснил Алексис, – который, надеюсь, вы примете от меня в день свадьбы. На самом деле это старинное кольцо всех мерлинкурских невест. – Оно великолепное! – восхитилась Лукреция. Маркиз вынул кольцо из коробочки. Лукреция протянула левую руку, и он надел кольцо на средний палец девушки. Потом поднес ее руку к губам. – Вы оказали мне честь, согласившись стать моей женой, – тихо сказал он. – Я сделаю все возможное, чтобы сделать вас счастливой, Лукреция. Лукреция мимолетно заглянула ему в глаза: прикосновение его руки и чарующий голос вызвали у нее дрожь, которую Лукреция постаралась сдержать. Их словно пронзила молния, обжигая и заставляя трепетать. Лукреция, оглушенная силой собственных чувств, с трудом сумела произнести: – Ваша задача, милорд, проще моей! – Что вы имеете в виду? – спросил маркиз, отпуская ее руку. – Вы попытаетесь сделать меня счастливой, а у меня миссия более трудная – не позволить вам скучать, ваша светлость! – ответила девушка. – Скучать?! – Вам ведь, конечно, известно, – продолжала Лукреция, – что в графстве вас называют Скучающим маркизом? – Я понятия не имел, что у меня такое прозвище! – воскликнул маркиз. – Теперь вы понимаете, как мне будет тяжело: я должна не только уберечь вас от зевоты, но и сделать так, чтобы другие не замечали, что вам скучно. Она говорила насмешливо, и маркиз, помедлив, сказал: – Мне кажется, Лукреция, что вы нарочно меня дразните. И я спрашиваю себя, что должен сейчас сделать: поцеловать вас или отшлепать? Лукреция отступила на шаг и серьезно прошептала: – Должна вас огорчить, милорд, – право на подобные действия, как бы приятны они ни были, я оставляю только за своими друзьями! – Сделав паузу, она прибавила чуть насмешливо: – Может быть, когда мы лучше друг друга узнаем, вы сможете осуществить подобные намерения. Маркиз не успел приблизиться к Лукреции – девушка распахнула дверь и вышла так стремительно, что он не сумел догнать ее по дороге в гостиную. Вернувшись, она показала кольцо – подарок жениха – отцу и гостям, которые еще оставались. Сопровождаемый восторженными возгласами, маркиз откланялся. – Можно мне навестить вас завтра? – тихо спросил он Лукрецию. – Надеюсь, ваша светлость не подумает, что я капризничаю, но, боюсь, мне придется вернуться в Лондон, – ответила Лукреция. – На самом деле вряд ли нам удастся увидеться до дня свадьбы. – Я тоже буду в Лондоне – послезавтра, – ответил маркиз. – Надеюсь, вы разрешите навестить вас там? Лукреция, намеренно поколебавшись, ответила: – Ваша светлость поймет меня, если я скажу, что в такой период со многими друзьями приходится проститься… Мне бы не хотелось причинить боль тем, кого любишь… В ее словах и в том, как она их произнесла, можно было безошибочно распознать недвусмысленный намек. Маркиз пристально посмотрел на Лукрецию. В эту минуту к ним подошел сэр Джошуа, и продолжать разговор в подобном интимном тоне стало невозможно. Когда разъехались последние гости, Лукреция, оставшись наедине с отцом, опустилась на коврик перед камином и склонила голову. Сэр Джошуа смотрел на дочь, и его глаза увлажнились. Девушка молчала, и спустя несколько секунд он спросил: – Он оказался воплощением всех твоих надежд? – Он даже красивее и неотразимее, – призналась Лукреция. Она подняла глаза на отца, и тот понял, о чем она хочет его спросить. – Может, я совсем не разбираюсь в людях, – а ты знаешь, что это не так, – но он был определенно заинтригован, – сказал сэр Джошуа. – Ты оказалась не такой, какой он ожидал тебя увидеть. – Пожалуй, – согласилась Лукреция. – То, что достается слишком легко, не стоит обладания, – изрек сэр Джошуа. – Я помню, как вы мне это сказали, когда я была маленькой девочкой и упала с пони, – ответила Лукреция. – А я вам говорила, что хочу быть лучшей наездницей, которую вы когда-либо видели! А вы мне возразили, что на это потребуется время. Она рассмеялась. – Мне никогда не удавалось быть терпеливой! – Теперь тебе придется стать, – сказал сэр Джошуа. – Знаю, – кивнула она, – и это будет нелегко. Лукреция понимала, что теперь ей будет тяжелее вдвойне, ведь она уже всей душой полюбила маркиза, и сила этого чувства внушала ей страх! Сэр Джошуа был прав, полагая, что маркиз был заинтригован. На обратном пути в Мерлинкур он, сидя в своем экипаже, думал о дразнящей искорке в глазах Лукреции и о ее дерзкой словесной пикировке с ним. «Она прелестна, – размышлял маркиз, с воодушевлением воображая, как Лукреция украсит его жизнь. – А как она умеет держаться, с каким естественным достоинством носит драгоценности». Маркиз не сомневался, что принц Уэльский и его близкие друзья, чрезвычайно разборчивые во всем, что касается женщин, несомненно, будут в восторге от Лукреции. И, неожиданно для себя самого, маркиз попытался представить себе, какая жена может получиться из Лукреции Хедли. Он был готов еще недавно принять как должное, что Лукреция окажется тихой благовоспитанной девицей, готовой поступать так, как ей велено, что она без возражений будет оставаться в Мерлинкуре, если он пожелает один поехать в Лондон, и не станет претендовать ни на его время, ни на него самого. Он припомнил, как Лукреция описывала себя как бедную глупую девочку, какой она, вероятно, и была когда-то. Когда-то, но не теперь! Теперь в ней не было ничего, что подтверждало бы подобное описание, и маркиз осознал, что те туманные представления, которые были у него о будущих супружеских отношениях, не имеют под собой никакой почвы. Когда лошади миновали ворота и бежали по дорожке, ведущей к дому, он припомнил свой разговор с Лукрецией. Это было состязание в остроумии, которое он с удовольствием бы устроил с любой из своих замужних приятельниц, с которыми он так мастерски флиртовал. Он никогда не ожидал, что подобный поединок может происходить у него с восемнадцатилетней девушкой, которой он был вынужден сделать предложение. У маркиза было такое чувство, что он неожиданно оказался в лабиринте, плана которого у него не было и откуда ему, возможно, будет непросто выбраться! Эти мысли вызвали у маркиза усмешку. Неужели он в его возрасте и при его опыте не сможет заставить столь юную девчонку вести себя так, как он пожелает?! Это же просто нелепо! Но, засыпая, он продолжал думать о Лукреции. Ночью он часто просыпался, ворочался в кровати – мысли о ней, ее образ не давали ему уснуть. Маркиз разбудил камердинера раньше обычного и приказал вывести из конюшни жеребца. Утро было прекрасное. С момента угрозы вторжения Наполеона не было таких тихих и солнечных весенних дней. Казалось, что сама природа противилась Наполеону, все прошлое лето томившемуся в бесплодном ожидании того момента, когда нужные ветры и приливы дадут ему возможность вывести плоскодонные суда из французских портов. Однако, поскольку утро еще только наступило, ветерок был довольно прохладный, хотя и маркизу он показался бодрящим. Его жеребец был в отличной форме, и он с наслаждением натягивал поводья, заставляя сильное животное подниматься на дыбы. Потом, ослабив поводья, маркиз поскакал галопом через парк и свернул к Миле. Милей называли длинную прямую полосу луга, на которой его отец всегда тренировал своих лошадей. Но поскольку она граничила с землями, проданными сэру Джошуа, маркиз намеренно избегал этого места с тех пор, как унаследовал Мерлинкур. Он свернул на поросшую травой Милю, испытывая несказанное удовольствие, происходившее от осознания того, что деревянная ограда, воздвигнутая сэром Джошуа для обозначения границы его территории, вскоре будет снесена. Мерлинкур мог вернуться к своим изначальным границам, и тот факт, что однажды имение подверглось вторжению посторонних, вскоре можно будет забыть. Погруженный в свои мысли, маркиз поехал медленно. Вдруг он услышал у себя за спиной стук копыт скакавшей галопом лошади и, обернувшись, увидел, как мимо него молнией пронеслась всадница. Маркиз узнал ее! Он успел заметить смеющиеся глаза и изгиб алых губ. А Лукреция уже была далеко впереди. Маркиз, охваченный азартом, устремился в погоню. Пытаясь настичь девушку, он с изумлением отметил, что Лукреция скакала на удивление хорошо, к тому же ее лошадь была равной по всем статьям его жеребцу, а возможно, и превосходила его. Маркиз был известен как великолепный наездник, и его жеребец со всей прытью молодого скакуна готов был догонять все, что могло скакать на четырех ногах. Однако, мчась галопом по Миле, маркиз понял, что ему будет непросто догнать Лукрецию. Изумрудного цвета бархатная амазонка обтягивала ее тонкую талию, а газовая вуаль, выбивавшаяся из-под шляпки, развевалась у нее за спиной, будто флаг, поднятый, чтобы бросить вызов. Маркиз не мог ее догнать, как ни пришпоривал своего жеребца. Ему удалось почти поравняться с ней, но увидев, что показался конец Мили, он осадил жеребца. Он ожидал, что Лукреция сделает то же самое, но она неожиданно резко свернула вправо, направила лошадь к деревянной пограничной ограде, перескочила через нее и скрылась между деревьями. Однако в последний момент она оглянулась, и маркиз заметил улыбку на ее губах. Алексис остановил жеребца и, оставаясь в седле, смотрел на изгородь. У него возникло было желание последовать за Лукрецией, но потом он подумал, что теперь она, пожалуй, была уже на полпути к Дауэр-хаусу. – Проклятье! – воскликнул он. – Она совершенно непредсказуема! Эти слова ему не раз пришлось повторять в последующие несколько недель. Поначалу маркиз не принял всерьез заявление Лукреции о том, что она не намерена встречаться с ним до бракосочетания. Он понимал, что у невесты может быть множество забот перед свадьбой, к тому же, как она сказала, ей хотелось попрощаться со своими друзьями. Маркиз был человеком искушенным и сразу понял, что его юная невеста хотела показать ему, что у нее есть поклонники и воздыхатели. Он нисколько не сомневался, что она лишь стремилась возбудить в нем любопытство. Но после того, как он несколько раз приезжал с визитом в особняк сэра Джошуа на Керзон-стрит и ему всякий раз говорили, что мисс Лукреции нет дома, маркиз готов был поверить, что она и вправду не намеревалась встречаться с ним до тех пор, пока не наденет на палец обручальное кольцо. Маркиза нельзя было назвать человеком самоуверенным, но тем не менее он, конечно, отдавал себе отчет в том, что пользуется успехом у женщин. Ни для кого не было секретом, в том числе и для него самого, что знакомства с ним искали многие. Многие значительные особы хотели видеть его своим гостем, а женщины, на которых он бросал заинтересованный, пусть и мимолетный, взгляд, мечтали заполучить его в любовники, что отнюдь не входило в планы маркиза. Но эта девица, с которой он помолвлен, эта девчонка, еще не блиставшая в обществе, определенно избегала его! В один из дней маркиз получил письмо от сэра Джошуа, который спрашивал, желает ли он осмотреть свадебные подарки, прежде чем их отошлют в Карлтон-хаус, где они будут выставлены для обозрения на время свадебного приема. Нимало не сомневаясь, что увидит там Лукрецию, маркиз отправился в Керзон-хаус. Он был ослеплен блеском серебряных украшений, очарован игрой драгоценных камней, а вот некоторые подарки позабавили его показной роскошью. Но, к своему глубокому разочарованию, он узнал, что и на этот раз Лукреции не было! – Я надеялся, что ваша дочь окажет мне честь и я смогу увидеть ее сегодня, – сказал маркиз сэру Джошуа. Тон его был холоден, чего не мог не почувствовать его собеседник. – Она просила ее извинить, и я уверен, что вы понимаете, маркиз, сколько у нее дел перед свадьбой! – ответил сэр Джошуа. – Как видно, я напрасно надеялся, что ваша дочь выразит желание познакомиться с некоторыми из моих друзей, – сказал маркиз. – Герцогиня Ричмондская пригласила сегодня нас обоих на обед, но, насколько я понимаю, Лукреция отказалась от этого приглашения. – Прошу вашу светлость извинить мою дочь, – ответил сэр Джошуа. – Уверен, что у нее были веские основания для того, чтобы отклонить столь любезное приглашение. – Надеюсь, так и было, – сухо заметил маркиз. Уезжая с Керзон-стрит, он кипел негодованием, посчитав поведение Лукреции в высшей степени несносным. Позже, когда он наконец ждал на ступенях алтаря прибытия невесты в церковь Святого Георгия на Ганновер-сквер, он сам едва мог поверить, что лишь дважды в жизни видел Лукрецию и ни в одну из этих встреч она не снизошла до того, чтобы с ним побеседовать наедине! Церковь была полна – казалось, весь высший свет был здесь. Наверху, на галерее, толпились слуги из Мерлинкура, из Мерлин-хауса и других резиденций сэра Джошуа. Вытянув шеи, они с любопытством наблюдали за происходящим. С раскрасневшимися от волнения лицами они смотрели, как близкие друзья маркиза, приглашенные им в шаферы, провожают на скамьи очередную знаменитую персону, о которой им приходилось читать или слышать. Маркиз видел, что леди Эстер, притягательно-обворожительная, не спускает с него своих голубых глаз, полных такой тоски, что всем и каждому было понятно – эта церемония разбивает ее сердце. А вот герцогиня Девонширская благословила этот союз. – Вы поступаете мудро, Алексис, заключая этот брак, – сказала она маркизу. – Если вы не будете осторожны, то Эстер и подобные ей женщины непременно втянут вас в какой-нибудь скандал! Милая, послушная и благоразумная провинциальная девушка будет вам надежной опорой и произведет на свет наследника, который должен у вас быть ради сохранения Мерлинкура. Маркиз невольно задавался вопросом, сочтет ли мудрая герцогиня Лукрецию той самой «милой провинциальной девушкой», когда увидит его невесту. Он вспомнил этот разговор, стараясь не встречаться глазами с укоризненным взглядом леди Эстер. И в эту минуту органная музыка набрала мощь. Хотя триумфально-торжественные звуки органа были громкими, они не заглушали возгласов гостей, которые долетали до маркиза. Он не поворачивал головы до тех пор, пока Лукреция под руку с отцом не приблизилась к нему. Только взглянув на будущую жену, он понял, чем был вызван шум при ее появлении и даже аплодисменты. Памятуя то, как Лукреция была одета к званому обеду в Дауэр-хаусе, маркиз не сомневался, что ее свадебный наряд не будет соответствовать привычным канонам, – и оказался прав. Лукреция была не в белом платье, а в серебристом. И эта серебристая ткань сверкала и искрилась, расшитая бусинами из горного хрусталя, а ее фату, ниспадавшую с высокой тиары, унизанной бриллиантами, тоже украшали крошечные камушки, сиявшие в свете свечей, как капельки росы. В руках у нее были лилии, но тоже не те лилии, что наполняли ароматом ее гостиную, а громадные тигровые лилии, которые были завезены в Англию только в прошлом году. Рыжевато-красные и золотые, на фоне лунного сияния ее подвенечного платья, они были похожи на солнце. Высоко подняв голову, она шествовала, как королева, в ней не было ни робости, ни смущения, которые традиция предписывает юной невесте. Лукреция была прекрасной женщиной, богиней, достойной поклонения и повелевавшей теми, кто почитает ее святилище. Она встретилась взглядом с маркизом – и тот, глядя на нее, снова подумал, что перед ним самая непредсказуемая личность, которую ему когда-либо доводилось встречать. В Лукреции было нечто загадочное, то, чего он не понимал и не мог разгадать. Затем, когда жених и невеста двинулись к алтарю, чтобы предстать перед епископом, он уже не мог на нее смотреть, а лишь остро ощущал ее близкое присутствие. Началось богослужение. Впоследствии Лукреция никогда не могла вспомнить ни молитв, ни даже своих ответов. Она слышала, как уверенно, низким голосом отвечал маркиз, слышала свой собственный негромкий голос, но все, что происходило вокруг нее, словно не имело к ней никакого отношения. Она воспринимала свершающееся как некий спектакль, в котором у нее не было роли. Новобрачные зашли в ризницу, подписали брачное свидетельство и под руку – рука Лукреции в перчатке лежала на руке маркиза – проследовали по проходу между скамьями. Перед ее взглядом проплыло море лиц, но она видела среди них лишь одно – женщины с горящими ненавистью голубыми глазами, перекосившееся в гримасе в тот момент, когда мимо проходил маркиз. Лукреция никогда прежде не встречала леди Эстер, но эту знаменитую красавицу слишком часто описывали, чтобы она могла ее не признать. Красота Эстер Стэндиш была еще более впечатляюща, чем могла вообразить Лукреция. Волнение ее было таким обжигающим, что Лукреция едва удержалась от слез. Она под руку с маркизом пересекла площадку перед церковью, запруженную толпой зевак. Молодые наконец сели в открытую коляску, чтобы отправиться в Карлтон-хаус. На всем пути следования по обеим сторонам улиц стояли люди, махавшие им платками, шумно приветствовавшие процессию и выкрикивавшие пожелания счастья новобрачным. В ответ надо было кивать и улыбаться, так что о том, чтобы разговаривать жениху с невестой, не могло быть и речи. Наконец конный экипаж прибыл к Карлтон-хаусу и остановился перед портиком с колоннами. Принц Уэльский встретил молодых в китайской гостиной. – Вы прелестны, моя дорогая, – обратился он к Лукреции. – Мерлин – счастливец. А он и не говорил мне, что нашел столь милую, столь неповторимую особу. Он должен непременно заказать ваш портрет! – Я намерен это сделать, – ответил маркиз, – и попрошу вас, сир, порекомендовать мне художника, способного, по вашему мнению, достойно передать облик моей супруги на холсте. Принц Уэльский явно был польщен, как это бывало всегда, когда кто-то обращался к нему за советом. – Я подумаю об этом, но мои портреты лучше всего удаются знаменитому Томасу Лоренсу. Лукреция, хотя принц Уэльский и был полноват, нашла его интересным. Ему, бесспорно, был присущ некий особый шарм, делавший его почти неотразимым. И судя по всему, он был искренен, когда выражал свое восхищение Лукрецией. Принц надолго задержал ее руку в своей, и Лукреция почувствовала, как он щекочет пальцем ее ладонь. Но тут наконец объявили о прибытии из церкви гостей. Только тогда Лукреция, сделав глубокий реверанс, удалилась. – Здесь столько всего, что я хочу увидеть, – сказала она маркизу. – Отец будет просто счастлив! Он так часто рассказывал мне про чудеса Карлтон-хауса. Эти слова вырвались у нее неожиданно для нее самой. Подумав, она прибавила: – Полагаю, это не те слова, которые надо говорить мужу сразу после венчания?! – Уверен, что никто не составлял списка тем, на которые надо говорить в такой момент, – заметил маркиз. – Мне, может быть, следует спросить вас, хорошо ли вы себя чувствуете, но ответ на этот вопрос для меня очевиден. Лукреция улыбнулась. – Позвольте мне ответить вам на вашу галантность, чтобы не остаться у вас в долгу в столь особенный для меня день. Я уверена, что вы самый красивый жених из всех, кто когда-либо оказывал честь своей избраннице и собранию такого рода, – сказала Лукреция. – Вы говорите это, основываясь на собственном опыте? – насмешливо спросил маркиз. – Напротив. Я исхожу в своем предположении из исторических фактов. Однако, когда дело касается августейших особ, за исключением нашего хозяина, они не вызывают особого восхищения! Маркиз рассмеялся, как она и рассчитывала, а затем они оба заняли места перед балюстрадой, уставленной огромным множеством принесенных из оранжереи диковинных цветов, принимая поздравления приглашенных. В зале было удушающе жарко: во дворцах принца, боявшегося сквозняков, всегда было слишком натоплено. От шампанского, лившегося рекой, лица гостей вскоре сделались пунцовыми, строгие правила этикета ослабли, и голоса зазвучали громче. – Леди Эстер Стэндиш, – доложил лакей. Лукреция услышала это имя и увидела, как красавица, замеченная ею еще в церкви, склонилась перед принцем в реверансе. Потом леди Эстер оказалась перед ними. Она была прелестна, как ангел! Когда она взяла руку маркиза в свои руки, ее голубые глаза затуманились от набежавших слез, а чувственные губы задрожали, когда она произнесла прерывающимся шепотом: – О, Алексис, у меня сердце из-за вас обливается кровью! Лукреция бросила на маркиза быстрый взгляд. Как она и ожидала, он, казалось, был раздражен. Ни один мужчина не любит подобных сцен, особенно когда он только что произнес брачный обет. Маркиз ничего не ответил, и леди Эстер, совершенно игнорируя Лукрецию, отошла в сторону. Перед тем как к ним подошел следующий гость, маркиз успел сказать: – Прошу меня извинить. Лукреция повернулась к нему с улыбкой. – За что вам извиняться? – спросила она. – Уверяю вас, милорд, на этой неделе я страдала куда больше! Обливающееся кровью сердце – это тот кровавый кусок, вид которого вызывает у меня несварение. У маркиза дрогнули губы – и он, не в силах сдержаться, рассмеялся. Глава 5 Хотя венчание состоялось в одиннадцать часов, гости были приглашены к столу в полдень, и только в три часа маркизу и Лукреции удалось покинуть Карлтон-хаус. Вопреки принятому порядку, они уехали в фаэтоне маркиза, запряженном четверкой великолепных лошадей. Погода была теплая, и Лукреции не хотелось сидеть всю многочасовую дорогу до Дувра в закрытой душной карете. Поэтому она еще накануне послала маркизу записку, в которой написала, что поездка в его фаэтоне будет быстрее и приятнее и она уверена, что маркиз думает так же. В городе движение было оживленным, но маркиз умело правил экипажем. Затем, когда фаэтон выехал на дорогу, ведущую в Дувр, маркиз отпустил поводья и вместе с невестой стал наслаждаться поездкой. Лукреция выглядела очаровательно. Теперь она знала, что ее наряд вызвал искреннее восхищение у гостей, когда, переодевшись в одной из спален Картон-хауса, она спустилась по широкой лестнице к маркизу, ожидавшему ее в холле. На ней было платье из темно-розового батиста с жемчужными пуговками и такого же цвета расшитая накидка. Шляпка завязывалась под подбородком розовыми бархатными лентами. От жары, царившей в Карлтон-хаусе, и волнения ее щеки слегка порозовели, глаза блестели. Не могло быть сомнения: поздравления, которые маркиз слышал от своих друзей, были искренними. Покидая дворец в облаке из розовых лепестков, Лукреция получила все доказательства того, что прием прошел успешно. Она отлично знала, что мужчины не любят болтовни в то время, когда они правят лошадьми, поэтому она хранила молчание до тех пор, пока Лондон не остался позади. Маркиз первым прервал молчание. – Вы определенно произвели сенсацию! – сказал он с насмешливой ноткой в голосе. – Надеюсь, что вас это не огорчает, – ответила Лукреция. – Ни в малейшей степени, – заверил он. – Я всегда рад неожиданному. – Будем надеяться, что вы и впредь не измените себе, – заметила Лукреция загадочно. Они ехали быстро, такая езда мало располагала к беседе. Лукреция даже решила, что маркиз вознамерился добраться до Дувра в рекордное время, хотя обычно этот путь занимал почти четыре часа. Когда они подъехали к небольшой придорожной гостинице, находившейся в живописной деревушке, половина пути была позади. Они одолели эту часть дороги за довольно короткое время: взглянув на часы, маркиз увидел, что было лишь половина четвертого. – Если мы не будем надолго задерживаться здесь, то сможем добраться до места к половине седьмого. – Вы управляли лошадьми великолепно, – с улыбкой сказала Лукреция. Грум помог Лукреции спуститься с фаэтона, и она направилась к гостинице. Жена хозяина в нарядном чепце по последней моде проводила Лукрецию на второй этаж, в спальню. – Надеюсь, ваша светлость найдет здесь все, что требуется, – сказала она почтительно. – К сожалению, мы не развели огонь в камине. – Это и не нужно. – Трубу чинят, миледи, – словно извиняясь, пояснила хозяйка гостиницы. – Эта комната наполнялась густым дымом, даже когда мы разводили огонь в своей комнате внизу. Я надеюсь, ваша светлость не замерзнет. – Конечно нет, – успокоила хозяйку Лукреция. – Мне надо только умыться. – Если потребуется что-нибудь еще, так вы, миледи, просто позвоните в колокольчик. – Непременно так и сделаю, – пообещала Лукреция. Женщина, поклонившись, удалилась. Снимая шляпку, Лукреция прошла к умывальнику и увидела приготовленный начищенный медный кувшин с горячей водой. Едва она хотела взять кувшин, чтобы налить воды в фарфоровый таз, как до нее донесся из-за двери голос маркиза: – Эстер, какого дьявола вам здесь нужно? Лукреция в недоумении обернулась и услышала, как женский голос с придыханием произнес: – Я должна объясниться с вами, Алексис. Вернее, вы должны объясниться со мной. Лукреция не могла поверить своим ушам: голоса были слышны так явственно, словно разговаривали в этой комнате. И тут она вспомнила, что сказала хозяйка: камин чинили и меняли трубу. Часть кирпичей была вынута, поэтому стало понятно: маркиз разговаривал с леди Эстер в комнате этажом ниже. – Как вы решились на такой недостойный поступок? – сурово сказал маркиз. – Вы не должны находиться здесь. – Я рано покинула прием. Я хотела вас видеть и предположила, что именно здесь вы будете менять лошадей. – Вы должны немедленно уехать, – жестко сказал маркиз. – Вы обманули меня, Алексис, и вы не дали мне никаких объяснений! – Каким образом я вас обманул? – осведомился маркиз. – Вы говорили мне, что женитесь на наивной, покорной провинциальной девушке, – повысила голос леди Эстер. – А девица, которую вы вели к алтарю в церкви Святого Георгия, вовсе не такова. И я не могу вообразить, чтобы она была покорна! И она определенно не выглядит простушкой! – Я не намерен обсуждать с вами мою супругу, – резко оборвал ее маркиз. – О, Алексис, как ты можешь быть со мной таким жестоким? – страстно воскликнула леди Эстер. – Ты знаешь, что я люблю тебя, я смирилась с твоей женитьбой, но твоя жена должна сидеть в Мерлинкуре и рожать детей. А теперь я сомневаюсь, что так оно и будет. Эта разодетая змея совсем не похожа на безголовую наседку! – Эстер, у меня медовый месяц, – раздраженно произнес маркиз. – Сегодня вы уже один раз поставили меня в неудобное положение. Я не могу себе представить, что подумает Лукреция, если спустится и застанет вас здесь. Поезжайте домой, Эстер, и ведите себя, как надлежит леди. – А что мне делать дома, как не думать о вас? – воскликнула леди Эстер. – Я хочу тебя, Алексис, и знаю, что ты хочешь меня! Мне невыносимо знать, что ты проводишь медовый месяц с этой девицей, но еще невыносимее видеть, что твоя жена – полная противоположность тому, как ты мне описывал, когда обещал мне… – Я вам ничего не обещал, Эстер, – перебил маркиз, – и я не советую вам огорчать меня подобным поведением. Последовала короткая пауза – и потом леди Эстер произнесла глубоким нежным голосом: – А как ты меня остановишь, дорогой? Не верю, чтобы ты захотел вычеркнуть меня из своей жизни! В любом случае я не позволю тебе этого! – Уезжайте, Эстер, уезжайте немедленно! – воскликнул маркиз. Его слова прозвучали властно, как приказ. – Я уеду, если вы мне велите, – ответила леди Эстер. – Но сегодня ночью, сжимая в объятиях это существо, ты будешь думать обо мне! Ты будешь вспоминать безумные страстные мгновения, которыми мы наслаждались вместе. Ты будешь ощущать мои губы, мои руки, обвивающие твою шею, мое тело, обжигающее твое! Голос леди Эстер стал тихим, почти неслышным, и Лукреция догадалась, что она совсем близко подошла к маркизу. Тут голос леди Эстер смолк. Слышалось только ее жаркое, шумное дыхание. Последовала долгая тишина, и Лукреции казалось, что она слышит лишь один звук – биение своего сердца. Потом до нее донесся торжествующий голос леди Эстер: – Забудь – если сможешь! До свидания, Алексис. Буду тебя ждать в ночь твоего возвращения в Лондон. Внизу хлопнула дверь, и Лукреция затаила дыхание. Ей хотелось закричать, сбежать вниз и выплеснуть гнев на маркиза и на леди Эстер, если та еще оставалась в гостинице. Потом она поняла, как нелеп был бы подобный поступок. Она постаралась справиться с собой, гордое хладнокровие вернулось к ней вместе с твердой решимостью завоевать маркиза – сколь бы ни были малы ее шансы на успех. Наконец в половине седьмого они были на месте – в восхитительном доме, предоставленном им графом и графиней Брора. Маркиз был горд своим рекордом и принял поздравления Лукреции, грумов и верховых из своего эскорта, сопровождавшего молодую пару на всем пути, с довольной улыбкой. Маркиз заранее позаботился о том, чтобы на почтовой станции рядом с гостиницей их ждала свежая упряжка лошадей, так что вторую половину пути они преодолели еще быстрее первой, благо им ничего не препятствовало в дороге в отличие от лондонских улиц. – Вы, должно быть, устали, миледи, – сказала экономка, провожая Лукрецию наверх, в спальню, из окон которой открывался чудный вид на холмы Даунс, за которым в отдалении голубели воды Ла-Манша. – Нет, я нисколько не устала, – возразила юная супруга. – Быстрая езда меня бодрит. – Я бы сказала, слишком быстрая, миледи, – заметила старая экономка. – Я часто слышу про ужасные происшествия на дорогах, – и это не покажется удивительным, если ваша светлость припомнит, что люди стали передвигаться быстрее, чем им положено Богом. Лукреция не ответила и была рада увидеть, что Рози, отправившаяся вперед с багажом, и камердинеры маркиза уже поджидают наверху. – Вы были очень красивой невестой, миледи, – сказала Рози. – В церкви все говорили, что вряд ли найдется более красивая пара, чем вы с его светлостью, даже если объехать весь мир. – Приятно слышать! – улыбнулась Лукреция. Вначале она протестовала, когда экономка предлагала ей искупаться. Но потом, когда оказалось, что ванна для нее уже приготовлена, она с наслаждением погрузилась в теплую ароматную воду, и почувствовала, как проходит усталость от долгой тряски в экипаже. Рози помогла хозяйке облачиться в одно из ее новых элегантных платьев, заказанных к свадьбе, и Лукреция спустилась в гостиную. Дом явно уступал Мерлинкуру в величавой изысканности, в нем не было картин знаменитых художников и ценных старинных предметов искусства. Но он был обставлен с отменным вкусом стараниями графини Брора. Ужин был превосходный, и Лукреция с маркизом долго оставались за столом, продолжая разговаривать и после того, как все удалились. Лукреция смогла оценить эрудицию маркиза – он знал множество вещей, которые интересовали и ее. Она, к примеру, с удовольствием поддержала разговор о лошадях, ведь у ее отца всегда были лучшие скакуны, каких только можно видеть на любом ипподроме. Лукреция всегда интересовалась живописью и прочитала массу специальных книг, так что ей не составило труда поддерживать в маркизе интерес к беседе и, как она втайне отметила, даже удивлять его своими познаниями в этой области. Лукреция постаралась использовать все приемы, которым обучал ее Айвор Одровски. Однако теперь, когда они впервые надолго оказались одни, Лукреции больше всего пригодились природный ум и отличное образование. Когда они наконец перешли в гостиную, Лукреция, взглянув на каминные часы, сказала: – День был нелегкий и долгий, милорд. Уверена, что вы поймете меня, если я скажу, что хотела бы удалиться ко сну. – Несомненно, – ответил маркиз. Он проводил ее до лестницы на второй этаж и, взяв ее руку и поднеся к губам, спросил: – Я уже говорил вам, что сегодня вы были прекрасны? – Я буду очень разочарована, если вы не скажете это вновь, – ответила Лукреция с пленительной улыбкой. Потом, не дожидаясь от него ответа, она пошла вверх по лестнице в свою комнату. Спустя полчаса, коротко постучав, маркиз распахнул дверь и вошел в спальню. Он думал, что застанет Лукрецию в постели, но она сидела на диванчике у окна. Шторы были приподняты, и ее силуэт четко вырисовывался на фоне ночного неба. Маркиз с удивлением увидел, что на Лукреции было не прозрачное, отделанное рюшами неглиже, какое он ожидал увидеть и какое соответствовало бы случаю. На Лукреции было белое, длинное, с широкими рукавами платье из плотного атласа, напоминавшее монашеское облачение. Ее темные волосы ниспадали на спину до самой талии, а взгляд, который она обратила к вошедшему маркизу, был серьезен. Маркиз вдруг понял, кого ему напомнила Лукреция в первый вечер, когда он увидел ее лицо при свете пламени в ее комнате. Он подумал, что ее лицо – это лицо юной мадонны, образа, столь любимого ранними итальянцами. Притворив за собой дверь, он медленно пересек комнату. На маркизе был длинный парчовый халат, словно светившийся в отблеске свечей. – Вы еще не в постели, Лукреция? – спросил он. – Нет, – ответила она. – Я хочу поговорить с вами, милорд. – Мне казалось, уже поздновато для разговоров, – заметил маркиз. В его голосе слышалась усмешка, но, подойдя ближе и заглянув в глаза Лукреции, маркиз проницательно спросил: – Что-то случилось? – Сегодня я случайно услышала разговор между вами и леди Эстер, – заговорила Лукреция. Лицо маркиза посуровело, он недовольно сдвинул брови. – Вы слушали под дверью? – В гостинице чинили камин, – ровным голосом продолжила Лукреция. – Ваш разговор был слышен в комнате наверху. Последовала небольшая пауза, затем заговорил маркиз: – Я должен… – Пожалуйста, не извиняйтесь, – перебила его Лукреция. – Я знаю, что вы не искали подобной встречи и она была вам навязана. Но в то же время, милорд, позвольте мне со всей уверенностью сказать вам, что я не намерена быть «наивной, покорной женой», которая будет рожать детей по вашему желанию. Маркиз сделал нетерпеливый жест и прошел к камину. – Мне перед вами очень неловко, Лукреция, – взволнованно сказал он. – Леди Эстер импульсивна и порой ведет себя недостойным образом. Однако я хорошо понимаю, что это не может служить оправданием тому, что вы услышали, и мне остается лишь просить вас проявить достаточно великодушия, чтобы быть выше этого и забыть, что день нашей свадьбы был чем-то омрачен. – В том, что касается меня, он вовсе не омрачен, – возразила Лукреция. – Все, чего я хочу, это лишь сказать вам, что я не желаю играть роль, которая, вполне очевидно, от меня ожидалась. Я ваша жена, милорд, но пока я не изменю своего решения, я намерена оставаться вашей супругой только по названию, формально. – Мне следовало ожидать, что вы примете такое решение в подобных обстоятельствах, – медленно произнес маркиз. – В то же время не могу сказать, что это разумно. Мы женаты, Лукреция, и, как я уже говорил вам, я надеюсь, что смогу сделать вас счастливой. А неестественный образ жизни определенно не будет способствовать исполнению этого моего стремления. – А мне, милорд, представляется неестественным вступать в близкие отношения с мужчиной, который не любит меня, а думает о другой женщине и стремится к ней. – Было заметно, что Лукреции было неловко выговорить эти слова. В комнате воцарилось молчание. Потом маркиз сказал: – Я, конечно, мог бы вас заверить, что я свободен от этих отношений. – И вы всерьез полагаете, что я поверю, будто это действительно так? – спросила Лукреция с горькой усмешкой. – Давайте не станем излишне драматизировать это, Лукреция. Уверяю вас, что леди Эстер отныне принадлежит моему прошлому. Я думаю, вы убедитесь, что мы будем превосходно ладить друг с другом, если только вы забудете то, что я могу назвать лишь досадной случайностью. – Я, безусловно, сделаю все, чтобы забыть произошедшее, – пообещала Лукреция. – Тогда позвольте мне показать вам, что замужество может быть чрезвычайно приятным. С этими словами он подался к ней с уверенной улыбкой на губах. Лукреция встала. – Не сомневаюсь, что мне будет приятно мое замужество, но до сих пор, милорд, я никогда не позволяла любить себя мужчине, чье сердце мне не принадлежало. Маркиз застыл на месте. – Вы хотите сказать, что у вас есть любовник? – спросил он. – Я ничего не хочу сказать и полагаю, что ни я, ни вы не желаем исповедоваться о том, что было в прошлом, хотя, несомненно, подобные откровения могли бы быть как минимум забавны, – заметила Лукреция, вызывающе глядя на маркиза. Глаза маркиза сверкнули холодной сталью. Он сказал: – Я нахожу, что происходящее совершенно абсурдно и превращает наш брак в фарс, если не во что-то худшее. Лукреция, вы моя жена, и чем скорее между нами рухнут все эти дурацкие барьеры, тем лучше. Он снова двинулся к ней, но Лукреция поспешно выдохнула: – Я так не думаю, милорд. Вдруг маркиз замер. Лукреция, до того стоявшая с опущенными руками, скрытыми просторными рукавами, резко вскинула правую руку, в руке у нее был пистолет. – Вы с ума сошли? – воскликнул маркиз. – Я в совершенно здравом уме, – возразила Лукреция. – Поэтому я не намерена послушно ожидать вас в Мерлинкуре с ребенком на руках, пока вы, милорд, будете развлекаться в Лондоне. В разговоре наступила пауза, несколько мгновений маркиз не сводил глаз с Лукреции. Словно догадавшись, что он задумал, она сказала: – Я хороший стрелок, милорд. Я вас не убью, но, думаю, пулевое ранение в руку будет причинять вам чрезвычайное неудобство в последующие несколько недель. Неожиданно маркиз, запрокинув голову, расхохотался. – Сдаюсь! – воскликнул он. – Вы, конечно, с самой первой нашей встречи преподносили сюрпризы, Лукреция, но ни один из них не сравнится с этим! Позвольте пожелать вам спокойной ночи. Он протянул ей руку, и она вложила в нее свои пальцы. Резким движением маркиз грубо притянул ее к себе, заставив испуганно вскрикнуть, и вырвал пистолет из ее руки. Маркиз продолжал держать ее одной рукой, а Лукреция после первого невольного вскрика не делала попыток вырваться, а неподвижно стояла, прижатая вплотную к маркизу. – Я хотел показать вам, что вы не можете быть настороже все время, – сказал он, глядя в глаза Лукреции. – Кроме того, у меня стойкая неприязнь к пистолетам, направленным на меня, особенно если они в руках у женщин. Сунув пистолет себе в карман, он сказал: – Я еще никогда не навязывал себя женщине против ее желания. И позвольте заверить вас, что вы можете поступать как вам угодно, а я даю вам слово джентльмена, что не прикоснусь к вам, если только вы этого сами не захотите. Он разжал руки и отступил. – Спокойной ночи, Лукреция. Она стояла молча, пристально глядя на маркиза, а он снова взял ее руку и поднес к губам, потом стремительно вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. На следующее утро Лукреция появилась в малой столовой с улыбкой на лице. Маркиз, уже сидевший за завтраком, удивленно поднял глаза и встал. – Доброе утро, милорд. На ней был бархатный костюм для верховой езды сапфирово-синего цвета, а кружевной воротник украшали крошечные сверкающие бриллианты и сапфиры. Лукреция, без сомнения, знала, что выглядит очень элегантно и цвет наряда идет ей как нельзя лучше. – Вы рано поднялись, Лукреция! – воскликнул маркиз. – Светские дамы обычно не встают с постели до полудня. – Только если они поздно легли накануне, – возразила Лукреция, – или долго не могли уснуть. Она села за стол и взяла у дворецкого поданную им тарелку. Когда слуга покинул комнату, маркиз сказал: – Насколько я понимаю, вы хотите мне сообщить, что спали хорошо. – Судя по его тону, этот разговор забавлял маркиза. – Именно. Морфей своими объятиями так меня утешил, что навеял на меня крепкий сон, – ответила Лукреция. – Вы снова пытаетесь меня раздразнить. – Почему бы и нет? Мне кажется, как это ни прискорбно, что в медовый месяц молодоженам так не хватает развлечений. – И именно поэтому вы снизошли до того, чтобы составить мне компанию сегодня утром? – Я слышала, ваша милость приказали подать жеребца, и я тоже велела приготовить мне лошадь. Вы не против, чтобы я отправилась на прогулку с вами? – Почту за честь, – ответил маркиз. За завтраком Лукреция не могла не гадать о том, как провел эту ночь маркиз: лежал ли он без сна долгие часы, как она? Ей не удавалось заснуть, так как она снова и снова проигрывала в уме то, что произошло, тысячу раз спрашивая себя, правильно ли она поступила. Чего она добилась? Возможно, она полностью настроила маркиза против себя. А может быть, встретив женщину, не поддавшуюся на его хваленое обаяние, он воспринял ее поведение как вызов? «Знал бы он, каковы на самом деле мои чувства!» – подумала она. Потом она сказала себе, что будет продолжать борьбу, чего бы ей это ни стоило. Они поскакали в Даунс. Сияло солнце. С моря дул свежий бодрящий ветер. Норовистые лошади обрадовались свободе, и их приходилось все время удерживать. Лукреция любила верховую езду в любую пору и в любую погоду. Во время прогулки она, глядя на своего спутника, думала о том, что он самый красивый и привлекательный мужчина, какого ей доводилось видеть, и этого мужчину она положила себе целью пленить. «И я добьюсь этого, как бы это ни противоречило его собственным намерениям!» – пообещала она себе. «Я успокоюсь, лишь когда он будет так же влюблен в меня, как я в него», – пообещала она себе. Конная прогулка продолжалась час, а то и больше. Потом, когда пора было возвращаться, маркиз предложил проехать чуть подальше. – В двух милях отсюда есть бухточка. Как говорят, она служит прибежищем контрабандистам! – Тогда мы должны осмотреть ее во что бы то ни стало, – согласилась Лукреция. – Не думаю, чтобы эти злодеи ожидали нас там в такое время суток. – Конечно нет, – сказал маркиз, – но они могли оставить следы своих преступлений. – А почему вас это интересует? Но он не ответил, и лишь после того, как они осмотрели бухту и не нашли там ничего более интересного и устрашающего, чем отпечатки башмаков, маркиз предложил пообедать в местной гостинице. – Это будет не то, к чему вы привыкли, – предупредил он, – но я проголодался, и вы, должно быть, тоже. – Ужасно! – подтвердила Лукреция. Вскоре они уже сидели во дворе маленькой, крытой соломой гостиницы, наслаждаясь простым обедом – хлебом с сыром и сидром домашнего приготовления. – Как чудесно! – воскликнула она, поставив локти на стол и упираясь подбородком в кулачки. – Я полагал, что есть пищу простых пахарей вы посчитаете ниже своего достоинства, – заметил маркиз. – Вы меня поддразниваете. Уверяю вас, я люблю все… Кроме войны! Говоря это, она посмотрела вдаль, на прилив. – Что вы о ней знаете? – с интересом спросил маркиз. – В позапрошлом году я была в Париже, – пояснила Лукреция. – В Париже! Тогда, уверен, подобно всем английским путешественникам, вы нашли Тюильри великолепным, а появление Бонапарта в простом синем мундире заставило ваше сердце учащенно забиться. – Да, я видела Первого Консула[8 -   Титул Наполеона Бонапарта с 1799 по 1804 г.]. Мы с отцом были в Тюильри, и были под сильным впечатлением. Там были многочисленные лакеи в зеленых с золотом ливреях и офицеры, которые расхаживали по вестибюлю в великолепных мундирах. А мундиры адъютантов меня просто ослепили. Помолчав, она добавила: – Я была представлена Наполеону Бонапарту. – И как вам понравился новый император французов? – спросил маркиз с явной насмешкой в голосе. – Я его возненавидела, – искренне ответила Лукреция. Маркиз вопросительно поднял брови, а она продолжала: – У меня есть подруга, ставшая монахиней, я часто приходила к ней в госпиталь Христовых сестер. – Лукреция вздохнула. – Госпиталь был забит солдатами, раненными на войне. Там были мужчины без рук и ног, ослепленные взрывами артиллерийских снарядов, люди, переставшие быть людьми, так как они лишились разума из-за пережитых ими ужасов. – Вам не следовало видеть подобные вещи, – резко сказал маркиз. – Я сама работала в госпитале, когда была в Париже! – Что вы делали? – вырвалось у маркиза. – Недолго, впрочем, – продолжала Лукреция, – отец, если бы узнал, был бы очень недоволен этим. Но с семи утра до полудня я помогала моей подруге и другим монахиням ухаживать за ранеными. Тогда-то и поняла: Наполеон Бонапарт – чудовище и варвар. Голос Лукреции звенел от волнения. – Вы на самом деле работали в госпитале? – помолчав секунду, спросил маркиз. – Вы подозреваете меня во лжи? – Но леди не ведут себя таким образом! – воскликнул он. – Вы забываете, что до вчерашнего дня, когда я стала вашей женой, я не принадлежала к высшему свету. И я убеждена, что облегчать страдания – это лучшая миссия для женщины. – Вы совершенно поразительная молодая леди, Лукреция, и, как я уже говорил, вы полны сюрпризов! На один краткий миг их глаза встретились, и Лукреции показалось, что между ними снова возникла какое-то притяжение, нечто магнетическое, то, что вызвало у нее дрожь. Смутившись, она торопливо поднялась. – Наверное, нам пора возвращаться домой. – Не стану возражать, потому что мы сегодня приглашены на ужин, – сказал маркиз. – Приглашены кем? – спросила Лукреция. – Премьер-министром. Он сейчас в Уолмерском замке, где он жил, когда был в отставке. – Я думаю, недавнее возвращение сэра Питта на пост премьер-министра стало важным событием для Англии, – сказала Лукреция. – Непременно скажите ему это сами сегодня вечером, – посоветовал маркиз. – И странное совпадение, именно в этот день, седьмого мая, Наполеон провозгласил себя императором Франции! – Тот факт, что сэр Питт снова занял свой пост, – самое грозное предупреждение, которое могло быть сделано императору, – сказала Лукреция. – И снова не могу не согласиться с вами. Одеваясь к обеду, Лукреция испытала приступ отчаянной паники при мысли, что встреча с друзьями маркиза, которые все сплошь были высокообразованными интеллектуалами, окажется для нее большей пыткой, чем пребывание в обществе принца Уэльского. Сегодня вечером ей придется продемонстрировать не только обаяние и безупречные манеры, но и ум, рассудительность и остроумие. И еще один вопрос задавала себе Лукреция. Она с горечью спрашивала себя, стал бы маркиз в медовый месяц устраивать обеды с друзьями, будь они даже министрами, если бы рядом с ним была та, которую он действительно любит, женщина, вызывающая в нем страстное влечение. Лукреция одевалась очень тщательно, она выбрала платье нежного желтого цвета, цвета весеннего нарцисса, а к нему – ожерелье из крупных топазов с бриллиантами, оттенявшее ее белоснежную кожу. Игра камней словно придавала особый блеск штормовой сини ее глаз. Закончив свой туалет, она направилась в гостиную, где ее ожидал маркиз, и присела перед ним в реверансе. – Надеюсь, вам не будет стыдно за свою деревенскую жену, – дерзко проговорила она. – Вы словно сошли со страниц «Тысячи и одной ночи», – восхищенно ответил маркиз. Лукреция так и не поняла, чего было больше в его комплименте – искреннего восхищения или скрытой насмешки. Уолмерский замок был построен во времена норманнов. Впоследствии, став резиденцией губернаторов Пяти портов, перестраивался, а сэр Питт сумел превратить его в привлекательную резиденцию. Из окон замка открывался великолепный вид на Ла-Манш, Лукреция была в восторге от него. Сэр Питт, блестящий государственный деятель, был вынужден оставить свой пост еще в начале войны, а теперь, когда он вернулся к своим обязанностям, нация вновь обратилась к нему за помощью после возобновления военных действий. Сэр Питт был шатеном со смуглой кожей. Взгляд у него был острый, осанка величавая. При первом знакомстве с ним Лукреция сочла, что он суховат и высокомерен. Красноречие премьер-министра было широко известно. Его выступления в Палате общин находили гениальными. По пути в замок Лукреция призналась маркизу, что мистер Питт – мужчина, с которым она более всего хотела бы познакомиться. Будущая встреча с ним внушала ей волнение и одновременно вызывала гордость. Гостей было немного: шестидесятилетний адмирал, почтенный сэр Уильям Корнуоллис, главнокомандующий флотом, генерал, командующий силами в Дувре, и приятный молодой морской офицер, которого посадили за столом рядом с Лукрецией. Самой Лукреции отвели место по правую руку от премьер-министра. Хозяин был чрезвычайно внимателен и любезен, но Лукреция быстро поняла, что господин Питт хочет что-то обсудить с маркизом и адмиралом. Чтобы не мешать ему, она начала флиртовать с импозантным моряком, явно покоренным ее обаянием. Ужин еще не закончился, когда отворилась дверь и дворецкий объявил: – Майор Чарльз Уиллоби, сэр. Все смолкли от удивления. В следующее мгновение, при появлении этого джентльмена, премьер-министр вскочил и радостно воскликнул: – Уиллоби, мой дорогой друг! Господи, откуда вы? – Из Франции, – ответил майор. Протягивая хозяину дома руку, он воскликнул: – Лучшая новость, которую мне приходилось когда-либо слышать, – то, что вы снова в седле! Окинув взглядом собравшихся за столом и увидев маркиза, он добавил: – Мерлин, вас я тоже хотел видеть! Как удачно, что вы здесь! – Когда вы бежали? – спросил маркиз. – Три недели назад, – ответил Чарльз Уиллоби. – Представьте себе, я все это время пешком тащился из Парижа. Этот метод передвижения я не порекомендовал бы никому. – Тем не менее вы добрались, – улыбнулся маркиз. – Садитесь, Уиллоби, и расскажите нам все про ваши приключения! – сказал хозяин дома. – Мы сгораем от любопытства. – Я должен многое вам рассказать, господин премьер-министр, – начал майор Уиллоби. – Поэтому я и поспешил сюда, как только оказался в Дувре. – А как вы пересекли пролив? – спросил адмирал. Майор Уиллоби усмехнулся. – Я ожидал, что меня спасут – или Мерлин, или флот. Но мне помогли контрабандисты. Они высадили меня на берег сегодня утром в десяти милях к югу отсюда. – Бог мой! Неужели с этими разбойниками невозможно справиться? – вскричал адмирал. – Что касается меня, то они сослужили мне добрую службу, и я им благодарен, – возразил майор Уиллоби. – О чем они говорят? – полюбопытствовала Лукреция, обращаясь к своему соседу. Она была явно заинтригована. – Вы, должно быть, помните, что в мае прошлого года, когда закончилось перемирие, мы захватили в плен два французских корабля. Наполеон, в то время еще Первый Консул, просто обезумел от гнева. – Да, я припоминаю, что были захвачены два судна, – кивнула Лукреция. – Наполеон тогда приказал арестовать всех британских путешественников, которые в это время находились во Франции, – продолжал офицер. – Были задержаны десять тысяч мирных граждан. Одних арестовали в Кале, где они садились на корабли, чтобы вернуться в Англию. Среди них был, например, сын генерала Ральфа Аберкромби. А тех британцев, кто, не зная об опасности, прибывал во Францию, брали под стражу, как только они высаживались на берег. – Да-да! Я слышала об этом! – воскликнула Лукреция. – Чудовищная несправедливость! – Вот именно! – согласился ее собеседник. – Мой друг Патрик Кэмпбелл, будущий герцог Аргайл, с которым мы дружны с детства, бежал через швейцарскую границу, переодевшись горничной. Тысячи наших соотечественников – те, кому в отличие от Уиллоби не хватило отваги или ловкости совершить побег, – все еще остаются в плену. – Это бесчеловечно и жестоко! – ужаснулась Лукреция. – Интернирование мирного населения противоречит всем законам цивилизованного мира, – поддержал ее сосед. – Я думаю, этим поступком Наполеон как нельзя более ясно показал нам, что мы имеем дело с дикарем. – Он действительно настоящий варвар! – воскликнула Лукреция. – Поэтому-то ваш муж… – начал было моряк. Он хотел продолжить, но в этот момент из-за стола поднялся премьер-министр. – Леди Мерлин, поскольку за столом вы единственная дама, я не предлагаю вам переходить в гостиную в одиночку. Надеюсь, вы извините меня, если я попрошу господина Несби сопроводить вас и ненадолго занять там, пока мы будем обсуждать с майором Уиллоби и этими джентльменами важные дела. Прошу меня простить, мадам. – Да, конечно, господин премьер-министр, – согласилась Лукреция. Она направилась в гостиную, офицер Несби последовал за ней. – Интересно, что у них за секреты? – полюбопытствовала Лукреция. – Очевидно, что майору Уиллоби известно что-то о других бежавших пленниках, которых маркиз может спасти. Лукреция посмотрела на него широко открытыми глазами. Офицер между тем продолжал как ни в чем не бывало: – Полагаю, вам известно, как маркиз отличился в прошлом году. Я как раз хотел вам рассказать об этом за ужином. Он в течение года вывозил людей из Франции на своей яхте и спас, наверное, несколько сотен наших соотечественников. – Расскажите мне об этом подробнее! – оживилась Лукреция. – Вы же знаете, как трудно заставить его говорить о себе! Очевидно, молодой человек восхищался маркизом, как восторженный мальчишка. Он принялся с увлечением рассказывать совершенно невероятную историю. Лукреция услышала от него, как ловко маркиз добирался до французского берега, как приставал в маленьких расселинах и бухточках между скал, выхватывая англичан прямо из-под носа у французских гвардейцев. – Он возвращал их на родину, несмотря на то что за ним охотились французские корабли! Он быстрый и верткий, как угорь! – с воодушевлением воскликнул Несби. Лукреции вспомнились медлительные движения маркиза, в которых сквозила томная пресыщенность. «Быстрый и верткий? Никогда бы не подумала, что он может быть таким!» – подумала она. Она постаралась выведать у офицера про маркиза как можно больше. Последовали другие истории, все более и более невероятные. За кого только не выдавал себя маркиз! Ему всегда удавалось перехитрить и поставить в тупик французских солдат. Недаром Наполеон объявил за его голову награду в двадцать тысяч золотых луидоров! Пробило одиннадцать часов, а премьер-министр с друзьями еще оставались в столовой. Наконец Лукреция предложила своему кавалеру выйти в сад. Стемнело, на небе засияли звезды. Облокотившись на невысокую балюстраду, они смотрели на море. – Вы считаете, Наполеон вторгнется в Англию? – спросила Лукреция. – Ни в коем случае! – с горячностью ответил ее спутник. – Единственная возможность для подобных действий существовала в прошлом году. Но теперь британский флот запер все, что осталось от французских кораблей, в их же портах. Мы, островитяне, изолированы. Но мы правим на морях! Вот что важно! – Надеюсь, вы не ошибаетесь, – сказала Лукреция. – Но наш остров так мал по сравнению с территорией Франции и других государств, покоренных Наполеоном. – Один англичанин стоит шестерых французишек! – горделиво провозгласил капитан. Лукреция рассмеялась. – Пока мы продолжаем в это верить, мы остаемся непобедимыми! – Ну конечно! – согласился он. Они еще немного поговорили. А потом молодой человек, словно был уже не в силах сдержаться, воскликнул: – Маркиз самый счастливый мужчина на свете! – Почему? – спросила Лукреция. – Потому что женился на самой красивой и очаровательной женщине во всей Британии! – Спасибо, – смущенно поблагодарила Лукреция. – Вы будете мне сниться, когда я уйду в море. Миледи, вы не сможете этому помешать! – Я вовсе и не хотела вам в этом препятствовать. – В вас есть все, что мужчина желал бы видеть в женщине: красота, обаяние, душа, ум. – От волнения офицер даже охрип. Лукреция затаила дыхание. Как бы она хотела услышать такие слова от маркиза! – Пожалуй, нам стоит вернуться, – мягко заметила она и, помедлив, добавила: – Благодарю за то, что вы так хорошо обо мне говорили. Я этого не забуду. Моряк взял ее руку и поднес к губам. Возвращаясь по аллее, она посмотрела на замок и в одном из освещенных окон увидела силуэты маркиза и майора Уиллоби. Волнение охватило Лукрецию – маркиз был так красив и мужествен! Мужчины смеялись. Лукреция вдруг почувствовала укол уязвленного самолюбия. В этот вечер, который мог бы быть столь важным в ее жизни, маркиз был поглощен разговором с другом. Возможно, вместе они планировали какое-нибудь безрассудное приключение, в котором ей места не было. «Я заставлю его обратить на меня внимание», – сказала себе Лукреция и вдруг, оступившись, вскрикнула и упала. – Что с вами, леди Мерлин? – заволновался ее спутник. – Я подвернула ногу и, кажется, растянула лодыжку, – слабым голосом ответила она. Молодой человек заволновался и наклонился, чтобы помочь ей встать, а Лукреция попросила: – Мне неловко просить вас об этом, но, может быть, если вам нетрудно, вы отнесете меня в дом… Офицер поднял ее на руки. Лукреция прекрасно понимала, что он рад представившейся возможности сделать это. Как она и предполагала, джентльмены уже были в гостиной. Они увидели Лукрецию на руках у красавца Несби. Великолепный в своем флотском мундире, он вошел, осторожно держа драгоценную ношу. Лукреция выглядела очень женственной и надеялась, что ее рассказ о приключившейся с ней неприятности прозвучит трогательно. – Как это все неловко, – произнесла она извиняющимся тоном. – Но там была ямка, и я отступилась. – Завтра я поговорю об этом со своим садовником, – заверил ее премьер-министр. – Полагаю, я должен отвезти вас домой, – заметил маркиз. – Может быть, капитан будет настолько любезен, что доставит меня до моего экипажа, – предложила Лукреция. – Я ведь… – Я вас донесу, – оборвал ее маркиз. Он взял ее из рук офицера и, торопливо попрощавшись со всеми и поблагодарив хозяина, вышел в парадную дверь. Лукреция глубоко вздохнула, совершенно довольная собой. Руки у маркиза были сильные, он опустил ее на сиденье в экипаже очень бережно и прикрыл колени пологом. На обратном пути маркиз, казалось, был погружен в глубокие раздумья. Вдруг он спросил: – Вы, наверное, не любите море? – Очень люблю, – возразила Лукреция. – Мне никогда не бывает дурно на борту корабля, даже в самый жестокий шторм! – Значит, вы бывали в морских путешествиях? – удивился маркиз. – Я-то думал, что вы лишь пересекали Ла-Манш. – Однажды мы с папа́ плавали в Грецию, – ответила Лукреция. – В Бискайском заливе очень штормило, но я это благополучно пережила. – Я хотел спросить, не желаете ли вы посмотреть мою яхту, – продолжал маркиз. – Она пришвартована в Дуврском порту, и я подумал, что небольшой круиз вдоль побережья, возможно, доставит вам удовольствие. У Лукреции заблестели глаза. Наслышавшись от капитана о бесстрашных вылазках маркиза, она представила себе, для чего может совершаться подобный вояж. Но муж не был готов ей довериться, и она была не намерена его принуждать. – Я думаю, что это великолепная мысль, – сказала она. – Уверена, что я буду в восторге от этой прогулки. – Прекрасно! – воскликнул маркиз с явным облегчением. – Мы отправляемся завтра утром. – С нетерпением буду ждать его наступления, – сказала Лукреция. Между тем экипаж остановился. До дома, где они гостили, было совсем близко, и Лукреция, начисто забыв про свою якобы пострадавшую лодыжку, спрыгнула на землю, не дожидаясь помощи маркиза. Она поднялась по ступенькам в дом и, лишь войдя в холл, по выражению его лица поняла свою оплошность. Маркиз молчал, а она с мимолетной улыбкой заметила: – Совсем забыла, что вы могли бы меня донести… А мне так нравится быть в руках у сильных мужчин! На секунду взгляд маркиза посуровел. Но он подавил упрек, готовый сорваться с его уст. – Вы неисправимы! – только и воскликнул он. Последнее слово осталось за Лукрецией, поднимавшейся по лестнице впереди маркиза. – Мне кажется, быть неисправимой гораздо лучше, чем быть послушной. Вы не находите? Глава 6 Погода стояла прекрасная, теплая, но дул сильный южный ветер. Благодаря ему судно быстро шло вдоль побережья. Лукреция предупредила маркиза, что не возьмет с собой свою верную Рози. – Женщина на корабле всегда помеха, и слуги обычно страдают морской болезнью, – пояснила она. – Я сама о себе позабочусь и обойдусь без ее помощи. – Вы уверены? – с сомнением спросил маркиз. – Я превосходно со всем разберусь, – заверила она. – А если я не смогу справиться с какой-нибудь замысловатой застежкой, то, смею надеяться, вы замените мне горничную. Полагаю, в этих делах у вас была хорошая практика. Алексис успел привыкнуть к ее язвительным замечаниям и не стал отвечать на это. Он внимательно посмотрел на Лукрецию, в его глазах пряталась улыбка. – В конце концов, путешествие будет недолгим – один-два дня, – продолжала она. На самом деле она была почти уверена, что путешествие продлится дольше. Но маркиз ей не открылся, наверняка намеренно скрывая цель этого вояжа. Она в эту минуту думала о том, с каким восхищением говорил о маркизе ее новый знакомый Несби, с какой восторженностью он рассказывал о его отваге, о блестящих операциях по спасению соотечественников из французской неволи. «Маркиз – человек необыкновенный, – думала Лукреция. – Его скучающий вид – это просто обман. Кто бы мог по нему догадаться, что интересы маркиза выходят за пределы его увлечений и развлечений?» Лукреция не сомневалась: люди не стали бы говорить о нем с таким уважением и энтузиазмом, не имея на то оснований. Отец не раз говорил с ней о том, какими качествами и достоинствами должен обладать мужчина, чтобы иметь право так называться. Сэр Джошуа был проницателен в своих суждениях. Теперь Лукреция спрашивала себя, понимал ли отец, каков маркиз на самом деле. Что касается ее, то вначале она приняла за чистую монету тот образ праздного светского льва, который сам маркиз создал о себе в обществе. «Это всего лишь маскарад!» – решила Лукреция. Стоя на палубе яхты, шедшей очень быстро, Лукреция подумала, что теперь ей в некотором роде позволено прикоснуться к его другой, настоящей жизни. И еще она чувствовала, что счастлива так, как, наверное, никогда не была прежде! То, что она здесь, рядом с маркизом, доставляло ей необычайную радость. И еще одно обстоятельство вселяло в нее надежду: пока они остаются на яхте, маркиз не сможет избежать ее общества. Это был ее шанс в затеянной игре. Судно было великолепное: четыре прекрасные каюты, две попросторнее, две другие – поменьше. Лукреция и маркиз занимали большие каюты. Каюты располагались рядом. Ночью, лежа в постели, Лукреция думала о том, что их с маркизом разделяет лишь тонкая деревянная стенка. И тогда в Лукреции просыпалось неутолимое желание разрушить эту воздвигнутую между ними перегородку и оказаться в объятиях маркиза. Это желание пожирало ее, лишало сна – обжигающее пламя любви распаляло ее с каждым днем все больше. Маркиз распланировал их путешествие так, чтобы они каждый вечер швартовались в одном из портов или бросали якорь в какой-нибудь тихой гавани, где можно было бы провести спокойно ночь. Но, вопреки ожиданиям Лукреции, наедине они бывали мало. Когда они были в море, маркиз был постоянно занят на палубе. Хотя они садились за стол вдвоем, при них всегда находились один-два стюарда. Маркиз уже не засиживался за ужином, как в первый вечер их медового месяца. А вот по вечерам он прогуливался с Лукрецией по палубе. Она смотрела на море, находя его очень романтичным. Однако мимо них постоянно сновали матросы, а один из них непременно стоял на вахте. Такая обстановка не способствовала их сближению. Но Лукреция не забыла уроки Одровски. – Вам никогда нельзя расслабляться, – наставлял тот. – И нельзя допускать, чтобы вас застали врасплох. Вы должны настолько вжиться в роль, чтобы слиться со своим образом. Тогда ваши поступки перестанут быть игрой, а будут по-настоящему органичными. Одеваясь к ужину, Лукреция часто вспоминала наставления режиссера. Но никакая игра не могла помешать ее сердцу учащенно биться при появлении маркиза. И старательно исполняя свою роль, она подчас чувствовала себя в душе очень юной, смятенной и ранимой. – О чем вы думаете, Лукреция? – как-то вечером спросил ее маркиз. Они задержались на палубе. Спустилась ночь, Лукреция, запрокинув голову, любовалась звездами. Она и не подозревала, как трогательно выглядит ее профиль, ее изящная шея в лунном свете. Маркиз, глядя на нее, вспомнил мерлинкурских лебедей. Он невольно сравнивал Лукрецию с герцогиней Девонширской и с леди Эстер. Теперь ему казалось, что Лукреция с ее прекрасными темными волосами напоминает одного из тех черных лебедей, которых он недавно поселил на озере в своем поместье. Лебеди были изысканно-грациозны и превосходили красотой даже своих белых собратьев. – Я думаю о нас, – искренне ответила Лукреция на вопрос маркиза. – И что же вы думали? – Я думала, как мало мы значим, – сказала она. – Мы – лишь двое из миллионов людей, живущих под этим небом. И все эти люди любят, страдают, радуются жизни или печалятся. Может быть, все наши усилия, все наши попытки каких-то действий – ничтожны, а сами мы – песчинки в океане жизни? – Если бы мы действительно в это верили, разве бы мы продолжали бороться, разве пытались бы что-то изменить?! – с горячностью возразил ей маркиз. Лукреция внимательно посмотрела на него. – Это верный ответ, – сказала она несколько удивленно. – Едва появившись на свет, младенец уже начинает борьбу за жизнь. Так же поступает новорожденный волчонок. Мне кажется, мы должны бороться хотя бы ради собственного совершенствования. И хотя, возможно, мы не всегда точно знаем, в чем наша цель, мы знаем, что она есть, – продолжал маркиз. Помолчав, он добавил: – Может быть, она там, за горизонтом. Лукреция, никогда не слышавшая от него подобных речей, вдруг, подавшись порыву, воскликнула: – Конечно, вы правы! Я больше не чувствую страха и не чувствую себя одинокой. – А чего же вы боялись? – Наверное, будущего, которое неизвестно. Иногда мне кажется, что жизнь ломает людей, корежит все на их пути. – Нет, – возразил маркиз. – Тому, у кого есть вера в себя, не страшно жить. – А вы из тех, у кого есть эта вера? – Надеюсь, что да. – Именно она делает вас таким уверенным в себе, таким пугающе неприступным? – Вы что, боитесь меня, Лукреция? Она сразу почувствовала, что маркиз задал очень важный вопрос. После секундного колебания она ответила: – Физического страха у меня нет, если вы это имели в виду. Но, признаюсь, я боюсь вас как-то безотчетно. Может быть, вы настолько уверены в себе, что вызываете у меня смущение и робость… Я как будто не чувствую себя в безопасности. – Это мне придется изменить, – нежно сказал он. Она подняла на него глаза. В лунном свете перед ней стоял красивый, могучий, сильный мужчина. Однако она чувствовала: как только она прижмется к нему, как только он заключит ее в свои объятия, все ее страхи останутся позади. Едва эта мысль пришла ей в голову, Лукреция одернула себя: «Не спеши! Время еще не пришло!» Они все еще бились друг с другом на дуэли, пикируясь при помощи слов и, может быть, эмоций, которые ни один из них не решался открыть. «Я должна быть терпелива, – продолжала она уговаривать себя. – Но, Господи, я и не думала, что это будет так трудно». На третий день Лукреция заметила, что яхта поменяла курс. Накануне они ночевали в Пуле, а теперь и без компаса было ясно, что они идут на юг. Маркиз ничего не говорил ей про поход во Францию, но она видела, что число матросов было удвоено. Они входили в опасные воды, но поведение маркиза оставалось точно таким же, как и во время следования яхты вдоль южного побережья Англии. Ни своим поведением, ни в общении с Лукрецией маркиз не выказывал волнения или озабоченности. Видно было, что он наслаждается солнечным светом и морским ветром. – Как тепло, даже для июня, – заметила Лукреция. – Интересно, вода еще слишком холодна для купания? Он посмотрел на нее с удивлением. – Вы когда-нибудь купались в море? – Да, и очень часто, – ответила она. – Когда мы с папа́ путешествовали по Греции – это было еще до того, как там разразилась война, – мы арендовали яхту. Мы шли мимо греческих островов, часто причаливали к берегу и устраивали пикники в прибрежных заливах, и там мы купались. Вода там такая чистая… Я научилась плавать, кстати сказать, я плаваю, как рыба. – Я думаю, что вода в Ла-Манше покажется вам чересчур холодной, – предупредил ее маркиз. – Но мы как-нибудь должны найти золотой пляж, и вы сможете продемонстрировать свои русалочьи достижения. – Я была бы очень рада! А я опасалась, что вы будете шокированы моим появлением в купальном костюме, – шутливо заметила Лукреция. – Я редко бываю шокирован, – возразил маркиз. Заметив, что Лукреция лукаво улыбнулась, он добавил: – Я вовсе не бросаю вам вызов, хотя прекрасно понимаю, что вы используете этот шанс, чтобы меня подразнить. – Милорд, пока я на борту, я буду вести себя очень осмотрительно. А то вдруг вы бросите меня в море и забудете про меня? – рассмеялась Лукреция. – Что ж, такое возможно, – ответил он с напускной серьезностью. Она рассмеялась, а потом язвительно произнесла: – Но мне удалось бы вас переиграть: я доплыла бы до берега и открыла бы все ваши тайны императору французов. – А разве у меня есть какие-то тайны? – Уверена, что мне удалось бы отыскать про вас сведения, которые заинтересовали бы Бонапарта. Выражение его лица не изменилось, но интуиция подсказала Лукреции: он, казалось, готов был поделиться с ней своими планами, но в последний момент передумал. Она была разочарована, поняв, что маркиз решил не откровенничать. Они вышли из Пула рано утром. Когда стали сгущаться сумерки, на горизонте показались неясные очертания берега, французского, как поняла Лукреция. Сэр Джошуа в свое время настаивал, чтобы Лукреция как можно лучше изучала географию. Поэтому она без труда припомнила, что кратчайшее расстояние отделяет британский берег от Франции в районе Шербурского полуострова. «Мы подберем на борт англичан, бежавших из неволи», – догадалась она. Подобный выбор места для спасательной операции был более неожиданным для французов, чем такие привычные пункты, как заливчики и бухточки близ Па-де-Кале. Маркиз явно не хотел, чтобы Лукреция составила представление о том месте, где они находились. Он нашел предлог проводить ее вниз, в каюту, пока береговая линия не стала отчетливо видна. За обедом он небрежно заметил: – Ветер довольно прохладный, мне кажется, вечером нам лучше не выходить на палубу. – Может быть, сыграем в трик-трак? – предложила Лукреция. – Отличная мысль, – рассеянно ответил маркиз. – Простите, мне надо кое-что сказать капитану. Он вышел из каюты и хотел было подняться на палубу, но капитан уже успел спуститься навстречу ему, так что Лукреции были слышны их голоса. Она подошла поближе к двери. – Милорд, мы сможем бросить якорь вблизи Сен-Пьер д’Эглис минут через тридцать, – доложил капитан. – Старайтесь держаться в тени утесов, – отозвался маркиз. – Нельзя, чтобы нас заметили в сумерках. И держите наготове шлюпку, чтобы доставить меня на берег, как только мы бросим якорь. – Слушаюсь, милорд. Вы должны встретить двух джентльменов? – Да, лорда Бомонта с сыном. Они будут ожидать меня в условленном месте. Я провожу их к шлюпке. Если что-то пойдет не так, капитан, следуйте прежним инструкциям. – Слушаюсь, милорд. – Поколебавшись секунду, капитан спросил: – Прошу прощения, милорд, а вы рассказали обо всем ее светлости? – Ей не следует про это знать, – ответил маркиз. – Однако, если я не вернусь, постарайтесь ее не пугать. Просто скажите, что у меня была назначена, а затем перенесена встреча и что я в полной безопасности. – Как и всегда, милорд. Маркиз хохотнул. – Да, я всегда был в безопасности! Хотя иногда моя безопасность висела на волоске, как вы знаете. – Даже слишком хорошо, милорд. Должен сказать, я успокаиваюсь, только когда вы поднимаетесь на борт. – Спасибо, капитан. На этот раз я наверняка смогу о себе позаботиться. Остается единственный вопрос: будут лорд Бомонт с сыном ждать меня как условлено? – Остается лишь надеяться на это, милорд. – Майор Уиллоби предупреждал меня, что они изменят свой облик. К счастью, Бомонт хорошо говорит по-французски. – Милорд, если их не будет в условленном месте, оставаться и ждать их было бы неблагоразумно, – предостерег капитан. – Разумеется, – согласился маркиз. – Однако премьер-министр очень надеется на то, что они будут доставлены в Англию быстро и безопасно. – Нам остается только сделать все, что в наших силах, милорд. Поняв, что разговор закончен, Лукреция вернулась к столу и, когда маркиз вошел, уже безмятежно сидела, расставляя шашки на доске. Выиграв две партии у маркиза, Лукреция поняла, что он никак не может сосредоточиться, и поднялась, делано зевнув. – Пожалуй, я пойду спать, милорд. – Чудесная мысль, – с облегчением сказал он. Она присела в реверансе. – Спокойной ночи, и благодарю за очень приятный день. – Очень приятный день, – будто эхо повторил маркиз, поднося ее руку к губам. Лукреция неторопливо пошла к себе в каюту. Но, лишь оказавшись там, она с лихорадочной поспешностью сняла вечерний наряд, переоделась в простое темное платье и завернулась в темный плащ. Потом она подошла к двери и прислушалась. Маркиз был в своей каюте. Лукреция догадалась, что в этот момент он тоже переодевался. Она бесшумно поднялась на палубу. В тот момент как раз бросили якорь и спускали на воду шлюпку. Дождавшись, когда шлюпка будет спущена, она, к изумлению экипажа и старшины, возглавлявшего команду, стала спускаться вниз по веревочной лестнице. Внизу ее подхватили и помогли сесть в шлюпку. – Вы с нами, миледи? – с сомнением спросил старший матрос. – Только до берега, – ответила Лукреция. – У меня ужасно болит голова, и мне, по-моему, стоит сменить обстановку. Не выдавайте меня его светлости, пока мы не отойдем от яхты на приличное расстояние. Вдруг ему придет в голову, что моя прогулка может быть сопряжена с опасностью! Говоря это, она улыбалась старшине. Молодой человек, изумленный ее естественным, дружеским обращением, с готовностью заверил: – Обещаю молчать, миледи. Шлюпка качалась на волнах в тени яхты. Впереди, ярдах в ста от них, начинались утесы, Лукреция разглядела за ними бухту и сообразила, что именно там они и должны пристать к берегу. Матросы взялись за весла, а старшина – за руль, когда наверху, на палубе, появился маркиз. Его никто не сопровождал. По веревочной лестнице он спустился в шлюпку. Старшина сразу же отдал команду отчаливать, и гребцы направили шлюпку к берегу. Заняв свое место на корме, маркиз увидел рядом Лукрецию. Он онемел от изумления. В первую минуту маркиз не узнал ее, закутанную в черный плащ, капюшон которого скрывал ее лицо и волосы. – Лукреция! – воскликнул он приглушенным голосом. – Что вы здесь делаете? – Я буду с вами только до берега, – ответила Лукреция. – Голова у меня разболелась еще больше, и я решила, что мне надо побыть на берегу. – А вы не подумали, что вам следует спросить у меня разрешения? – А зачем? – осведомилась она невинным тоном. – Что плохого в том, чтобы вместе с вами сойти на берег? – Кто сказал, что я собираюсь сходить на берег? – Но это же совершенно очевидно! – Она видела, что он встревожен и раздражен ее выходкой. – Я прекрасно понимаю, что вам захотелось прогуляться после стольких дней, проведенных в море. На яхте так мало места! – Да, я тоже так подумал, – ответил маркиз с явным облегчением. – Эта часть страны – дикая, необитаемая. И вряд ли меня кто-нибудь здесь увидит. – Конечно нет, в ночное-то время! – согласилась Лукреция. Они добрались до берега, и маркиз строго сказал: – Вы немедленно возвращаетесь на яхту, Лукреция. Это понятно? – Конечно! Хотя, как я полагаю, шлюпка должна будет вернуться за вами. Как долго вы намерены здесь гулять? – Около получаса, – ответил маркиз. – Тогда желаю вам хорошо провести время. Полагаю, я еще не буду спать, когда вы вернетесь. – Надеюсь, – сказал маркиз. Двое матросов перепрыгнули через борт и вытянули шлюпку на берег, покрытый галькой. Маркиз, ступив на сушу, ни слова не говоря, скрылся за скалой. Когда матросы, которым, по-видимому, были заранее даны распоряжения, сталкивали шлюпку обратно на воду, Лукреция попросила старшину: – Подождите минутку! – Мы должны доставить вас на яхту, миледи. Вы же слышали – так распорядился маркиз. – Знаю, но все равно… подождите. Она очень достоверно изобразила, что рассматривает что-то под полой своего плаща. А потом объявила: – Должно быть, маркиз забыл. Он просил меня подержать этот компас, а потом я, к великому сожалению, не успела его вернуть. Это очень важно! Я должна отдать ему компас. – Но, миледи, это невозможно! – запротестовал старшина. – Это очень важно для его светлости, – настаивала Лукреция. Она обратилась к одному из матросов, державших шлюпку: – Не будете ли вы столь любезны доставить меня на берег? Я бы не хотела намочить ноги. – Позвольте, я сам отнесу компас, – взмолился старшина. – Нет, нет. Его светлость будет недоволен. Он сказал, чтобы, кроме меня, до компаса никто не дотрагивался. С этими словами она повернулась к матросу, который смотрел на нее словно загипнотизированный. Он поднял Лукрецию и понес ее на руках к берегу. Никогда еще у него в руках не было столь драгоценного груза. – Немедленно возвращайтесь, как велел его светлость! – крикнула она старшине, когда оказалась на песчаном берегу. – Я вернусь вместе с маркизом. – Но, миледи… – продолжал увещевать ее старшина, увы, безуспешно. Лукреции уже и след простыл – она скрылась во тьме. Старшина был слишком молод и неопытен и, не зная, как справиться с подобной ситуацией, решил, что благоразумнее будет исполнить приказание. Выйдя на тропинку, Лукреция стала подниматься по ней на невысокий утес. Вскоре она преодолела подъем и начала спускаться по каменистой тропе, тянувшейся вдоль берега. Маркиз наверняка тоже двинулся в этом направлении – поняла Лукреция и ускорила шаг. Вскоре она увидела впереди высокую широкоплечую фигуру. Маркиз явно спешил. Она заметила, что он успел снять плащ, теперь на нем был темный костюм, придававший ему несколько необычный вид. Тропа становилась все шире и скоро оказалась укатанной дорогой, ведущей в деревню. Заметив впереди церковный шпиль, Лукреция догадалась, что это, должно быть, и есть Сен-Пьер д’Эглис. Маркиз размашисто шагал, и Лукреции, чтобы не отстать от него, приходилось бежать. Они приближались к деревне, впереди показались жилые дома, а чуть дальше церковь. За церковью дорога делала крутой поворот. Завернув за угол, Лукреция поняла, что потеряла маркиза из виду. Но тут растерявшейся Лукреции навстречу из-за придорожных кустов вышел маркиз и крепко схватил ее за руку. – Кто вы и почему меня преследуете? – негромко спросил он по-французски. Лукреция от неожиданности вскрикнула. Узнав ее голос, он тоже вскрикнул, не веря своим ушам: – Лукреция! Во имя всего святого, почему вы идете за мной? Она подняла глаза и увидела в слабом свете луны злое лицо маркиза. – Я думала, что могла бы вам помочь, – сказала она едва слышно. – Помочь мне? Каким образом? – Я хорошо говорю по-французски! – Вы немедленно возвращаетесь, – оборвал ее маркиз. – Лукреция, я не говорил вам прежде, но у меня есть некая миссия, и она может быть опасна. – Я знаю. Вы должны забрать лорда Бомонта и его сына. Они бежали из плена. – Откуда вам это известно? – Я слышала, – бесхитростно ответила она. – И еще офицер Несби сказал мне, что вы спасли много людей в прошлом году. – Несби не следовало открывать рот! – резко сказал маркиз. – Вы должны вернуться. Вы меня слышите? Сейчас же! – Шлюпка вернулась на яхту. Маркиз остановился в нерешительности, и Лукреция поняла, что он раздумывает о том, как ему поступить: проводить ее назад или продолжать путь к месту встречи. – Я не причиню вам беспокойства… – начала она. – Вы уже мне мешаете! – резко сказал маркиз. – От вас одно беспокойство с тех самых пор, как мы познакомились! – Вам следовало бы смириться с неизбежным и разрешить мне пойти с вами! – Ладно, – сказал наконец маркиз, приняв решение. – Нам остается лишь надеяться на то, что все пройдет гладко. Но, если что-то случится и вам придется чахнуть во французской тюрьме, не вздумайте винить меня. Не дожидаясь ее ответа, он зашагал дальше по дороге. Лукреция семенила рядом. Она видела, как он рассержен, и все равно радовалась, что они вместе. Она была бы не в силах томиться на яхте, ожидая его возвращения. Одно дело – слушать рассказ о его славных подвигах, и совсем другое – переживать за него, когда он их совершает. Она любила маркиза – и сила ее чувства росла день ото дня, от часа к часу. Лукреция была не настолько наивна, чтобы не понимать: то, чем он занимается, крайне опасно. Наполеон питал к англичанам фанатичную ненависть. Держать в плену такую знатную особу, как лорд Бомонт, он считал особой доблестью. Новость о побеге лорда подняла бы по тревоге всех солдат, охранявших северное побережье Франции. Было очевидно, что Бомонты постараются найти возможность вернуться на родину. На поиски беглецов, несомненно, отправили бы многочисленный отряд. Как бы искусно ни были замаскированы и переодеты беглецы, это предприятие было чрезвычайно опасно. Маркиз замедлил шаг, и Лукреция поспешила воспользоваться моментом. – Где вы должны их ждать? – прошептала она. – На кладбище, – резко ответил маркиз. Хотя он произнес эти слова тихо, по его тону было понятно, что его гнев не прошел. Тихо, стараясь держаться ближе к деревьям, они дальше двинулись по деревенской улице. Вокруг не было ни души. Наконец они добрались до запущенного кладбища. Многие памятники были разбиты, по-видимому, осквернены во время революции. В часовне при кладбище были выбиты стекла. Сломанный флюгер покосился и едва держался на крыше. Стены, окружавшие кладбище, были сплошь в выщербинах, калитка, сорванная с петель, валялась на земле. Пробираясь вслед за маркизом между могилами, Лукреция спрашивала себя, где же здесь могут прятаться джентльмены, которых они искали. Может быть, они укрылись за высокими, еще целыми памятниками? Или они были в часовне? Но дверь часовни была заколочена досками. Как видно, посетителей здесь давно не было, да и в церкви Сен-Пьер д’Эглис уже не проводились службы. И вдруг они услышали звуки мерных шагов. К ним приближались солдаты. Маркиз огляделся: укрыться было негде. Когда показались французы, он стремительно повернулся к Лукреции и поспешно обнял ее. – Откиньте капюшон, – сказал он тихо, так чтобы только она его слышала. – Мы влюбленная парочка. Может быть, они не обратят на нас внимания. Крепко прижимая ее к себе, маркиз наклонился и коснулся щекой ее лица. Лукреция почувствовала, как он напряжен, и его тревога передалась и ей. Замерев, они стояли, не оглядываясь, пока совсем рядом не услышали команду. Солдатам приказали остановиться. – Эй вы, что это вы там делаете? – громко спросил, видимо, их командир. Голос у него был грубый, и речь выдавала человека необразованного. Лукреция и маркиз повернулись. Перед ними стоял сержант и с ним четверо солдат. Маркиз спокойно ответил: – У меня свидание с моей подругой, мсье. Сержант подошел поближе и заглянул ему в лицо. – Как вас зовут и откуда вы? – Меня зовут Пьер Бове. Я стряпчий из Шербура. Как я уже вам сказал, я приехал сюда, чтобы встретиться с мадемуазель. Сержант внимательно посмотрел на него. – А сюда-то почему забрались? – с подозрением поинтересовался он. – Потому что нам приходится встречаться тайно, – вмешалась в разговор Лукреция, стараясь выговаривать слова, как простолюдинка. Она сразу заметила, что и маркиз специально упрощал свою речь. Лукреция и не предполагала, что он так свободно владеет французским. Даже в этой опасной ситуации она смогла оценить его ловкость. Ему удалось каким-то необъяснимым образом достоверно перевоплотиться в стряпчего. В нем появилась какая-то неуверенность, робость. – Пошли, пошли, вам придется объяснить все офицеру, – заявил сержант. – Вы поведете нас к офицеру?! – воскликнула Лукреция. – Каждый, кто находится в позднее время на кладбище или в его окрестностях, должен быть препровожден для допроса к офицеру, – сообщил сержант. Было ясно: он выполняет приказ, сами по себе Лукреция с маркизом его не интересовали. – Пойдемте, у меня нет времени с вами препираться. – Но мы всегда здесь встречаемся! – возразил маркиз, повышая голос, словно возмущаясь. – Мы приходим любо сюда, либо в бухту Сен-Пьер хотя бы раз или два в неделю. Кому мы можем помешать? – Офицер вам все объяснит, – оборвал его сержант. – Хватит разговоров, я не собираюсь торчать здесь всю ночь. Два солдата схватили маркиза за руки, а двое других подошли к Лукреции. И они двинулись по дороге к деревне. Когда они покидали кладбище, маркиз снова стал громко возмущаться: – Я не могу понять, что противозаконного в том, что люди встречаются здесь или в бухте Сен-Пьер. Если это запретные места, кто-то должен был нас предупредить, – возмущенно говорил он, повышая голос. Лукрецию вдруг осенила догадка: маркиз дважды упомянул бухту Сен-Пьер. Должно быть, так называлось место, где они пристали к берегу. И именно туда должен был отправиться лорд Бомонт, если он находился где-нибудь поблизости и мог слышать слова маркиза. Маркиз давал ему понять, что там лорд найдет спасательную шлюпку, ожидавшую его и его сына, чтобы доставить их на яхту. «Но как нам самим выпутаться из этого положения?» – с тревогой думала Лукреция. Она боялась, что лорд Бомонт уже схвачен. Вдруг его силой вынудили признаться, где его будут ждать спасители-соотечественники? Потом она попыталась успокоить себя мыслью, что в военное время такая проверка – дело обычное. «Французы, наверное, допрашивают всех, кто появляется на побережье и кажется им подозрительным», – подумала она. Они шли быстро, и Лукреция с трудом поспевала за мужчинами. Так они преодолели расстояние в полмили. К тому времени, как они дошли до стоявшего на отшибе дома, она совсем выбилась из сил. Судя по тому, сколько солдат толпилось во дворе и за воротами, было ясно: этот дом был целиком в распоряжении военных, вероятно, его забрали у какого-нибудь крестьянина. Они вошли в дом вслед за сержантом. В прихожей с низким потолком он постучал в дверь и, не дождавшись ответа, вошел вместе с задержанными. Помещение, в котором они оказались, очевидно, было лучшей комнатой в доме. Дубовый обеденный стол, превращенный в письменный, был завален бумагами. В центре стояла чернильница, а рядом с ней несколько гусиных перьев. Напротив входной двери была еще одна, сержант направился к ней и постучал. Ему ответили, и он вошел, прикрыв за собой дверь и оставив задержанных в первой комнате. При свете двух светильников Лукреция поняла, что за перемены произошли с маркизом. Он был одет в простой черный сюртук, застегнутый на все пуговицы, и действительно был похож на стряпчего в выходном костюме. На ногах у него были башмаки на толстой подошве, застегнутые на пряжки, и плотные шерстяные чулки. Волосы были зачесаны, как подобает конторскому служащему. Ожидая возвращения сержанта, маркиз достал из кармана очки в стальной оправе и водрузил их на нос. Лукреция едва удержалась от неуместного в этой ситуации смешка. Маскарад был блестящим. Сам мистер Одровски одобрил бы то, как маркиз изменил свою внешность и манеры. Перевоплощение не ограничивалось одеждой, он и держался совершенно иначе. В глазах прятался страх, нелепые очки портили его лицо, его прямой нос не казался теперь идеальным. Дверь наконец открылась, и из комнаты в сопровождении сержанта вышел офицер. Это был молодой человек лет двадцати пяти, по виду мелкий буржуа. Вид у него был скучающий. – Кто вы такие? – спросил он. – Что делали на кладбище среди ночи? – Мсье, я понятия не имел, что на кладбище возбраняется встречаться с моей подругой, – смиренно ответил маркиз. – Мы и раньше там бывали – и все было благополучно. – А вы, мадемуазель, откуда будете? – обратился офицер к Лукреции. Он начал вопрос резким тоном, но потом его голос заметно потеплел: девушка была прехорошенькой! Отогнав страх, Лукреция посмотрела на него из-под ресниц и ответила: – Я, мсье, родом из Парижа. Но сейчас живу здесь поблизости, но здесь та-ак скучно! Вот я и решила немного развлечься и теперь встречаюсь с этим мсье. Нашелся бы здесь кто попривлекательнее, я бы и с ним не прочь поразвлечься. Она одарила француза взглядом, в значении которого невозможно было ошибиться. Глаза офицера заблестели. – Мадемуазель, прошу вас, пройдемте ко мне. Вы расскажете о себе поподробнее. Уверен, это будет интересно. – Я в этом не сомневаюсь, – согласилась Лукреция. – Может быть, и вы расскажете мне про то, что происходит в мире. Здесь такая тоска, я живу будто в монастыре! Офицер оживился. – Посмотрим, что мы сможем сделать, чтобы вас развеселить. Пойдемте в комнату. У меня там ужин! Не хочу, чтобы он остыл. – Конечно, я охотно последую за вами, мсье, – согласилась Лукреция. Уходя вслед за французом, она обернулась и бросила взгляд на маркиза и прочитала в его глазах не только ярость, но и страх, который невозможно было скрыть. – Бедняга Пьер, он такой ревнивец! – сказала она офицеру. – Он… – А мне что прикажете делать, мсье? – перебил ее сержант. – Отыщите англичанина и его сына! – рявкнул офицер. – Оставь одного солдата караулить этого. Лучше привяжите его к стулу, чтоб не сбежал, хотя не похоже, чтоб он собирался это делать. – Вряд ли он уйдет без своей подружки, – ухмыльнулся сержант. – Все равно привяжи и возвращайся на дежурство, – приказал офицер. – Эти проклятые англичане должны быть где-то поблизости. – Я их найду, – заверил сержант. – Не волнуйтесь! – Разыщи их до прибытия майора Леклу, – бросил он на ходу, провожая Лукрецию в соседнюю комнату. Войдя туда, Лукреция сняла плащ и огляделась. Эта комната оказалась просторнее, чем та, которая служила кабинетом. Она была лучше обставлена. На столе стояли тарелки с едой. Как только офицер сел за стол, в комнату вошла старушка с морщинистым обветренным лицом, на котором застыло выражение неприязни. Она молча поставила перед ним кофейник и чашку. Лукреция поняла, что это, по всей вероятности, была жена фермера, недовольная тем, что ее дом заняли военные. – Еще чашку, – приказал офицер. Старуха, ничего не отвечая, вышла из комнаты и тут же вернулась. Она со стуком поставила на стол чашку и блюдце. – Присаживайтесь, мадемуазель, – пригласил офицер. – Позвольте предложить вам чашку кофе. Или лучше бокал вина? – Мсье, уверена, что бокал вина в вашем обществе доставит мне огромное удовольствие, – сказала Лукреция, одарив его кокетливым взглядом. Француз налил красного вина в бокал, стоявший на столе, и наполнил свой. Лукреция заметила, что при этом он опорожнил бутылку. – Расскажите мне о себе, – продолжал он. – Мне почти нечего рассказывать, я просто скучаю. Представьте, мсье, я не видела такого красивого и молодого мужчины, как вы, с тех пор как приехала в эту глухомань. – Так почему вы здесь остаетесь? – спросил офицер. – Мой отец связан со строительством судов для императора. – Это все объясняет, – кивнул француз. – Но даже таким очаровательным созданиям, как вы, приходится страдать от ужасов войны. – О, мои страдания бесконечны! Но не в данный момент, уверяю вас, мсье. Она пригубила вина. – Позвольте выпить за ваш успех. Я совершенно уверена, что вы станете генералом прежде, чем наступит мир. – Мир мог бы наступить и завтра, если бы не эти проклятые англичане, – заметил француз. – Вы правы, – улыбнулась Лукреция. – Но ведь эти глупцы должны понимать, что они проиграли? Француз пожал плечами. – Кто знает, что они думают? – сказал он. – Давайте лучше поговорим о вас. Вы очень красивы, мадемуазель. Я бы хотел сделать ваше пребывание здесь более занимательным, чем теперь. – Каким же образом вы сможете это сделать? – кокетливо осведомилась Лукреция, хлопая ресницами. – Вы правда хотите, чтобы я вам ответил? – француз подсел к ней поближе. – Но как же бедный Пьер? – возразила Лукреция. – Вы не можете его здесь держать. Он лишится места! Его хозяин требует, чтобы он приходил на работу ровно к семи утра. Говоря это, она лихорадочно соображала, что же делать дальше. – А почему он не в армии? – задал вопрос француз. – Мужчина видный и сильный, в армии такие нужны. – Это из-за глаз, – скорбным голосом пояснила Лукреция. – Он бы не попал в противника и с десяти ярдов, такой он близорукий. – Ему могли бы подыскать какую-нибудь другую службу. Потом, оставив эту тему, он предложил: – Давайте лучше продолжим говорить о вас, мадемуазель! – Тогда почему бы не отпустить Пьера? Мне действительно не по себе, боюсь, он может услышать, о чем мы здесь говорим. – Через эти толстые стены он вряд ли нас услышит, – ответил офицер. – Я не могу его отпустить, пока не прибудет майор Леклу. Все подозреваемые должны быть допрошены майором по установленной форме, а кое-кто может даже предстать перед трибуналом. – Боже мой! – воскликнула Лукреция. – Я и не думала, что все так серьезно! – Да, дело важное. Но вы, мадемуазель, для меня важнее. С этими словами офицер допил вино и потянулся к Лукреции. Когда его пальцы коснулись нежной шеи девушки, она поднялась, многообещающе улыбаясь. У нее в голове уже созрел план. – Позвольте, я налью вам еще вина, мсье. – Не беспокойтесь! – Мне приятно поухаживать за вами. Это доставит мне удовольствие, уверяю вас. Она еще раньше заметила на буфете другую бутылку с вином. Офицер не успел ей возразить, она шагнула к столику и оказалась у него за спиной. А когда она выходила из-за стола, то незаметно взяла с блюдца кофейную ложечку. Лукреция обхватила одной рукой бутылку за горлышко. – Мы непременно должны вместе выпить, мсье, – кокетливо предложила Лукреция. – Я вот спрашивала себя, за что же нам выпить, а теперь придумала. – Ну так скажите! – расплылся в улыбке офицер, оглядываясь на нее и пытаясь до нее дотронуться. Когда он обнял ее за талию, Лукреция выронила ложку. Француз наклонился, чтобы ее поднять. Это-то и было нужно Лукреции: когда молодой человек нагнулся, она изо всех сил стукнула его бутылкой с вином по затылку. Офицер подался вперед, и Лукреция нанесла ему второй удар. От этого удара он, потеряв сознание, сполз со стула на пол и растянулся под столом. Она взяла со стола свой бокал и пошла к двери, не выпуская бутылку из рук. Дверь поддалась с трудом, она едва приоткрыла ее так, чтобы протиснуться. Как она и предполагала, маркиз сидел на стуле возле стены. Руки у него были связаны за спиной. Напротив него сидел солдат, приставленный караулить задержанного, с мушкетом наготове. Направляясь к нему, Лукреция мысленно поблагодарила Бога, что часовой не сделал попытки встать. – Ваш офицер велел мне угостить вас вином, – вкрадчиво сказала она. – Он думает, что ждать майора Леклу придется еще долго. Солдат, заметно удивившись, широко улыбнулся, обозначая почерневшие неровные зубы, и протянул левую руку, чтобы взять бокал, но не успел – Лукреция разжала пальцы, и бокал со звоном упал на пол, разбившись на мелкие осколки. Солдат смутился, нагнулся, и в этот момент Лукреция ударила его бутылкой по голове, вложив в этот удар все свои силы. Первый удар смягчила фуражка, и Лукреция стала бить его снова и снова, пока он наконец не рухнул на пол без чувств. – Молодец! – тихо похвалил маркиз. – А теперь поскорее развяжите меня! Лукреция, поставив бутылку на пол, бросилась к нему. Узлы были затянуты очень крепко, и она испугалась, что не сможет их развязать. Но все же ей удалось ослабить путы настолько, что маркиз сумел освободить руки и сбросить веревку. Он стремительно метнулся к светильникам и задул их. Потом он беззвучно толкнул створку окошка и выглянул наружу. Не говоря ни слова, он подхватил Лукрецию на руки, помог ей вылезти в окно. Когда она коснулась ногами земли, маркиз последовал за ней. Во дворе никого не было, но маркиз не хотел рисковать. Держась как можно ближе к стенам, они пробрались за угол дома, за которым находился хлев. Маркиз огляделся, взял Лукрецию за руку и потянул за собой к сараю. Они пересекли открытое пространство двора. Они бежали быстро, и Лукреция запыхалась. Ей казалось, что надо бежать отсюда как можно быстрее, но она не смела указывать маркизу. В сарае было темно. Спустя несколько секунд, когда их глаза привыкли, они смутно различили во мраке две лестницы у противоположной стены. По ним можно было подняться на сеновал, располагавшийся над стойлами для животных. Маркиз поднялся на несколько ступенек по одной лестнице, покачал головой, спустился и стал подниматься по другой. – Забираемся по этой! – произнес он тихо. Лукреция стала подниматься первой, он – за ней. Наверху она едва могла выпрямиться, а маркиз согнулся в три погибели. Он втащил лестницу наверх. Но оказалось, что здесь сена было очень мало. Зато отсюда, сверху, было видно, что сеновал на противоположной стороне забит сеном. – Разве нам не лучше спрятаться там? – спросила она шепотом. – Там… – Нет, – обрезал маркиз. – Ложитесь у самого края. Оно повиновалась. А маркиз сгреб скудные остатки сена, их оказалось достаточно, чтобы прикрыть Лукрецию. В тот момент, пока он все еще занимался маскировкой, снизу до них донеслись голоса. – Идут! – прошептала Лукреция, чувствуя, как ее охватывает ужас. Маркиз распростерся на полу рядом с ней и прикрыл их обоих тем жалким количеством сена, которое ему удалось собрать. Лукреция понимала, что едва ли им удастся укрыться от глаз французов. Однако и в этом опасном положении она ощущала близость маркиза. И как бы она ни была напугана, она испытала прилив возбуждения от такой близости. Между тем внизу послышался шум: французы вошли с сарай. – Они не могли далеко уйти! Вы дураки, идиоты! Как же вы не видели, куда они побежали? – распекал солдат капрал. – Может, они там, наверху? – предположил один из солдат. – Лезьте туда и посмотрите! – приказал капрал. Лукреция услышала, как солдат карабкается по шаткой скрипучей лестнице. – Здесь все забито сеном! – крикнул он сверху. – Не теряй времени! Раскапывай его штыком, тычь глубже! Не пропусти ни одного места, где может спрятаться человек! – скомандовал капрал. Только в эту минуту Лукреция поняла, почему маркиз выбрал эту часть сеновала. До нее доносились глухие звуки: француз протыкал штыком сено. Она вздрогнула, представив себе, что стало бы с ней и с маркизом, если бы они спрятались там. – Никого нет! – крикнул солдат. – Уходим, – приказал капрал. – Не будем терять время. Они, наверное, побежали к берегу. Ставлю последний франк, они англичане. Послышался топот сапог: французы покинули сарай. Они унесли с собой фонари, и помещение вновь погрузилось во мрак. Лукреция хотела что-то сказать и даже приоткрыла рот, но не успела: маркиз повернулся к ней и поцеловал в губы. Лукреция была так потрясена, что, казалось, перестала дышать. Словно горячая волна, подобно ртути разлился экстаз. От его поцелуя Лукрецию охватил такой восторг, какого она не испытывала никогда в жизни. И тут вдруг она услышала покашливание. Она замерла – там, внизу, был человек! Только теперь он вышел наружу, во двор. И тогда Лукреция поняла, что едва не попалась на простой трюк, старый как мир. Ушли не все солдаты. Один задержался проверить, не прячется ли кто в сарае. Расчет был на то, что беглецы, решив, что опасность миновала, выдадут свое присутствие. Маркиз чуть отодвинулся в сторону. Значит, он поцеловал ее лишь затем, чтобы помешать ей заговорить, а не потому, что хотел это сделать. А она-то подумала… Что ж, значит, она опять обманулась! Глава 7 Не говоря ни слова, маркиз осторожно поднялся и помог встать Лукреции. Потом он подтянул к себе лестницу и опустил ее наземь. Он молча спустился по лестнице и подождал Лукрецию внизу. В сарае было очень тихо, только в стойлах шевелилась немногочисленная скотина. Лукреция снова подумала, что крестьянин, в доме которого расположились военные, должно быть, был беден. «Удивительно, как в минуты опасности отвлекаешься и замечаешь какие-то незначительные детали, – отметила мысленно Лукреция. – Как будто наше сознание существует вне той критической ситуации, в которой мы находимся!» Потянув Лукрецию за руку, маркиз поспешил к воротам сарая. Солдаты оставили их открытыми. Беглецы увидели, что свет из окон дома освещает часть двора. Однако за то время, что Лукреция и маркиз были в сарае, стемнело. И теперь им стало проще незаметно выскользнуть со двора и, держась как можно ближе к стенам надворных построек, пробраться к тропинке, ведущей в поле. Лукреция заметила, что маркиз держит путь на юг. «Солдаты отправились в погоню за нами на берег, – размышляла она. – Теперь, чтобы снова не попасться, нам, наверное, придется обойти стороной местность, которую они наверняка будут прочесывать». Она поняла, почему маркиз выбрал это направление. Как только они вышли за пределы фермы, маркиз ускорил шаг. Они шли через луга. Идти быстро Лукреции мешало облегающее платье. Вначале она приподнимала подол, потом остановилась и спросила: – У вас есть нож? Вы можете подрезать мою юбку, а то в длинной юбке трудно бежать. Это были первые слова, которые она произнесла с тех пор, как маркиз поцелуем закрыл ей рот. Его силуэт неясно проступал в темноте. Вдруг Лукреция снова испытала прилив возбуждения, впервые нахлынувшего на нее от прикосновения его губ. Но она чувствовала, что не вызывает в нем ответных эмоций. Она, как ей казалось, лишь причиняла ему беспокойство. И это вызывало у нее отчаяние. Не говоря ни слова, маркиз достал из кармана нож и, наклонившись, отрезал подол платья до колен. Потом он выпрямился и убрал нож. – Мы должны исчезнуть как можно быстрее, – сказал он. – Да, знаю, – отозвалась Лукреция. И они продолжили свой путь: пересекли поле, миновали овраг, потом было еще одно поле, засеянное пшеницей. Дорога была трудной. К счастью, за полем была рощица. Туда-то они и устремились, а достигнув ее, двинулись под сенью деревьев. Они прошли почти милю, Лукреция чувствовала, как трудно дается ей каждый шаг, как колотится сердце и сбивается дыхание. Наконец маркиз остановился. – Вы думаете, они будут нас преследовать? – спросила его Лукреция. – Они знают, что в конце концов мы свернем к морю. – Как по-вашему, лорд Бомонт найдет шлюпку? – Откуда мне знать? – сухо отозвался маркиз. Было видно, что он удручен неудачей и, возможно, в глубине души винит в этом Лукрецию. Дальше они шли молча. «Интересно, мы сбавили скорость, потому что маркиз заботится обо мне, или он пошел бы медленнее и в том случае, если бы был один?» – размышляла Лукреция. Она решила, что не произнесет ни слова, пока маркиз сам не захочет с ней поговорить. Еще она поклялась себе: что бы ни случилось и сколько бы ни продолжался их путь, она не станет жаловаться. «Он, конечно, уверен, что я буду ныть, – рассуждала она сама с собой. – Понятно, что он злится, ведь он велел мне оставаться на яхте». По мнению Лукреции, маркиз принадлежал к тому типу мужчин, который считает женщин помехой во всех случаях, когда они выходят за пределы их сферы жизни. «То есть за пределы постели», – подумала она с неприязнью, вспомнив нежный, соблазнительный голос леди Эстер и тишину в комнате придорожной гостиницы, наступившую в тот момент, когда та стала целовать маркиза. Однако Лукрецию утешало одно: как бы маркиз ни был рассержен на нее, как бы она ему ни мешала вначале, тот факт, что им удалось бежать от французских солдат, был целиком ее заслугой. Это было очко в ее пользу! Однако маркиза могли бы вовсе не задержать, не будь ее вместе с ним на кладбище. Это она тоже понимала. Молча шагая рядом с маркизом, Лукреция снова и снова мысленно прокручивала все случившееся. Они шли, не разбирая пути. Вскоре Лукреция почувствовала, что ноги у нее насквозь промокли, чулки порвались, каждый шаг стал причинять ей боль. Когда она уже потеряла счет времени, они наконец достигли леса. Маркиз, за несколько часов не проронивший ни слова, объявил: – Привал! Пока не рассветет, идти дальше мы не можем. – Мне кажется, сейчас нас никто не найдет, – заметила Лукреция. – В этом никогда нельзя быть уверенным, – возразил маркиз. – Во всяком случае, ночевать мы будем в лесу. Идите за мной! С этими словами он устремился к деревьям, черневшим во мраке ночи. Лукреция едва различала их на фоне безлунного неба. Она поспешила за ним, испугавшись вдруг, что он может исчезнуть, оставив ее одну. Маркиз шел, вытянув вперед руки – путь себе им приходилось прокладывать чуть ли не на ощупь. – Почва здесь сухая, – сказал наконец маркиз. – Пожалуй, здесь и расположимся. Все равно ничего удобнее, чем теперь, нам не найти. Он присел, ощупал землю вокруг себя и удовлетворенно сообщил: – Здесь даже есть опавшие листья, которые можно подложить под себя. – То есть мы устроимся со всей мыслимой роскошью, – усмехнулась Лукреция. Ей вдруг показалось забавным, что маркиз, при всем своем богатстве, владея таким великолепным поместьем, как Мерлинкур, и она, с ее-то несметным состоянием, копошатся в палой листве в лесу, во Франции. Они рады найти ствол упавшего дерева, на который можно опереться спиной, и рассуждают, как уютно устроятся они здесь на ночлег. Маркиз выпрямился и стал снимать сюртук. – Что вы делаете? – спросила Лукреция. – Наденьте его, а то вы замерзнете, – велел он. – Но я не могу взять ваш сюртук! – воскликнула она. – Это еще почему? – Я не хочу, чтобы вы простудились. – Вы серьезно? – осведомился маркиз. – Настоящая леди не подумала бы отказаться, посчитав это само собой разумеющимся. – Значит, я не настоящая леди. К тому же моя одежда достаточно теплая. – Я не стану с вами спорить, – сказал маркиз. – И еще: надеюсь, вам достанет здравого смысла понять: чем теснее мы прижмемся друг к другу, тем теплее нам будет. – С этим я спорить не буду, – согласилась она, накидывая на себя сюртук, который подал ей маркиз. Потом он помог ей найти в темноте место, где можно было присесть. Спиной она прислонилась к стволу упавшего дерева, а ноги вытянула перед собой. Она была к нему так близко! Лукреция не могла видеть маркиза, но слышала его дыхание. А если она поворачивала голову, то касалась его плеча щекой. Устроившись, она спросила: – Как вы думаете, нам удастся выбраться? – Проклятье! Мы сделаем все, что сможем! – воскликнул маркиз. – Но конечно, как и все в жизни, исход дела будет зависеть от везения. – Ваше везение пошло в поговорку! – В прошлые экспедиции мне приходилось беспокоиться только о себе. Последовала пауза. Наконец Лукреция нарушила молчание: – Вы все еще на меня сердитесь? – Я был взбешен, – секунду помедлив с ответом, признался маркиз. – Но трудно сердиться на женщину, которой хватило изобретательности спасти нас обоих и избавить от допроса, который мог оказаться опасным для нас. Лукреция вздохнула с облегчением. По тону маркиза она поняла, что его гнев если и не прошел без остатка, то, по крайней мере, остыл. – А вам кажется, что этот майор Леклу, кто бы это ни был, действительно счел бы нас подозрительными? – Я уверен, что он бы нас не отпустил, – ответил маркиз. – Французы одержимы мыслью, что у англичан всюду есть шпионы. Я предполагаю, что наши шансы уберечься от тюрьмы были просто ничтожны. – И что же нам теперь делать? – спросила Лукреция. – Сделаем все возможное, чтобы добраться до яхты. Капитан подойдет к другому берегу полуострова, в то место, где я велел ему меня ждать, если что-то пойдет не так. Вопрос лишь в том, как нам туда добраться. Лукреция вздрогнула. – Вам что, холодно? – спросил маркиз. Обняв Лукрецию одной рукой, он крепко прижал ее к себе. Теперь ее голова лежала у него на плече. На нем была лишь холщовая рубашка. Лукреция чувствовала, как ровно бьется его сердце. Этот звук, казалось, убедил ее: бояться нечего. Каким-нибудь сверхъестественным образом маркиз спасет их обоих. Ведь прежде ему все удавалось, получится и теперь! «Если я подниму голову, то мои губы окажутся около его губ», – подумала Лукреция. Воспоминание о поцелуе в темном сарае вновь вызвало у нее такой приступ волнения, что она затаила дыхание. – Вы позволите выразить вам мою благодарность? – мягко спросил маркиз. – За что? – За ту ловкость, с которой вы умудрились вывести из игры двух французов. Должен признаться, вы действовали весьма профессионально! – Вначале, войдя в комнату с офицером, я решила, что у меня есть только один выход – зарезать его, – призналась Лукреция. – Но ножи там были старые и тупые. Я поняла, что у меня не хватит сил даже проткнуть его мундир. – Выбранный вами способ оказался гораздо более эффективным, – похвалил ее маркиз. – Я едва мог поверить, что все это происходит на самом деле. Мне еще никогда не удавалось видеть амазонку в действии. – Я была напугана, – призналась Лукреция. – В такие моменты это естественно, – сказал маркиз. – Однако когда совершаешь невозможное, это приносит радость. – Ну, мы хотя бы свободны… пока… – пролепетала Лукреция. Маркиз прижал ее к себе еще крепче, и она подумала: «Ничто больше не имеет значения: ни опасность, ни испытания, ни даже то, что завтра нас могут снова арестовать или даже осудить как шпионов». Важно было лишь то, что сейчас он обнимает ее, а она прильнула к нему. Как хотелось ей сказать вслух: «Я люблю тебя, люблю!» Но она понимала, что это нарушило бы тот новый дух товарищества, который возник между ними, то единение, которого прежде не было. Сейчас было не время и не место для любви. Они были вдвоем в чужой стране, и их объединяла опасность, исходившая от общего врага. – Постарайтесь заснуть, – услышала она. Маркиз сказал это непривычно нежно. – Завтра нам предстоит трудный день! Лукреция думала, что заснуть будет невозможно, но, должно быть, все же задремала. Поэтому ей показалось, что заря забрезжила слишком скоро. Приоткрыв глаза, она увидела в предрассветной мгле обступавшие их деревья. Прошло еще полчаса – небо посветлело. Они проснулись почти одновременно. Маркиз поднялся на ноги и потянул за руку Лукрецию, помогая ей встать. – Мы должны идти дальше! Как вы себя чувствуете? С вами все в порядке? – спросил он. – Конечно. Он стал растирать себе руки, расправил плечи, должно быть затекшие от того, что он так долго прижимал к себе Лукрецию. – Пожалуйста, возьмите сюртук, – попросила она. – Он слишком тяжел, чтобы я могла в нем идти, и спасибо вам. Маркиз снял сюртук с ее плеч. «Интересно, почувствует ли он тепло моего тела?» – подумала Лукреция. – От вас пахнет фиалками, – неожиданно сказал он. Лукреция вспомнила: переодеваясь на яхте, она не стала душиться французским парфюмом, экзотический аромат которого соответствовал ее нарядам и образу искушенной соблазнительницы. Вместо этого она выбрала любимые духи, которые специально изготовлял для нее один парфюмер с Джерми-стрит. – Вам понравился запах? Она подумала, не совершила ли ошибку, воспользовавшись своими привычными духами. – Этот запах много часов не давал мне покоя прошлой ночью, пока я наконец не понял, почему он кажется мне знакомым. Ответ маркиза озадачил Лукрецию. – Пойдемте, нам нельзя терять время на разговоры! – не стал продолжать маркиз. Выйдя из леса, они направились вдоль края поля. Сквозь утренний туман, укутавший поля, они не могли толком разглядеть окрестности. Они шли, должно быть, почти час, пока на их пути не встал лес. Беглецы шагали с полчаса по тропинке, петлявшей между деревьями. Лес заметно поредел, и вскоре перед ними раскинулась широкая равнина. – Я предполагал, что дальше идти будет опасно, – и не ошибся, – сказал маркиз, обращаясь, казалось, к самому себе. – В чем же опасность? – не поняла Лукреция. – Нам придется идти по открытой местности. Деревьев, как видите, здесь нет, и укрыться нам будет негде. Между тем туман стал рассеиваться, и Лукреция разглядела невдалеке небольшой деревенский дом. Дом был бедный, неказистый, но над трубой вился дымок. В этот момент из дома вышли три человека – две женщины и мужчина. В руках у женщин были мотыги, а у мужчины – лопата. «Идут работать», – поняла Лукреция. Одна крестьянка, казалось, сгибалась под тяжестью своих лет, другая выглядела заметно моложе. Мужчина шел медленнее, чем его спутницы, – он заметно хромал. Маркиз тоже внимательно смотрел вслед удалявшейся группе. Вдруг он сказал: – Оставайтесь здесь и спрячьтесь за деревьями. Если кого-нибудь увидите, не попадайтесь на глаза! – А вы куда? Вы меня здесь бросите? – встревожилась Лукреция. Она представила себе, как останется одна, и ее охватил страх. – Пойду посмотрю, может быть, мне удастся найти что-нибудь съестное. Нам не мешало бы позавтракать. Лукреция провожала взглядом крестьян, пока те совсем не скрылись из виду. – А это не опасно? – спросила она, не скрывая беспокойства. – Я буду осторожен, – улыбнулся маркиз. И он, пригибаясь, двинулся к дому. Лукреция из-за деревьев смотрела ему вслед. Трудно было предположить, что маркиз собирается сделать и что ожидает его в доме. Любая еда была бы сейчас кстати. Лукреция только сейчас почувствовала, как голодна. «Маркиз наверняка тоже хочет есть», – подумала она. Она видела, как, зайдя во двор фермы, он, не колеблясь, подошел к двери дома и тут же за ней скрылся. Лукреции не было видно, вошел ли он сам или его кто-то впустил. Внезапно ее пронзила пугающая мысль: а что, если там внутри их ждали солдаты, бросившиеся на поиск? Вдруг это была западня? Вдруг он никогда больше не вернется? – Нет, этого не может быть, – вслух одернула она себя, сознавая, что источником ее страха является ее любовь к маркизу. Постаравшись рассуждать здраво, она пришла к выводу, что вряд ли в доме мог кто-то остаться. Разве что старик или старуха, по бессилию не способные работать. Лукреция знала, как усердно работают крестьяне. В эту пору года они проводят на полях целый день. Даже дети им помогают. Итак, были основания полагать, что дом, куда вошел маркиз, был, скорее всего, пуст. Однако здравые рассуждения – это одно, а тревога за любимого человека – совсем другое. Лукреции никак не удавалось отогнать от себя картины, которые рисовало ее воображение: как солдаты засели в доме, как оглушили маркиза ударом по затылку, едва он вошел. – Господи, побереги его, ну пожалуйста, Господи! – повторяла она, закрыв глаза. А вновь открыв их, увидела, что маркиз возвращается с объемным свертком в руках. Издали она не могла определить, что он несет. – Что это? – спросила она, когда он подошел. При этом, сама того не замечая, она обеспокоенно вглядывалась в его лицо, стараясь убедиться, что все в порядке. Маркиз улыбнулся ей. – Я принес нам карнавальные костюмы. И чем скорее мы в них переоденемся, тем лучше. – Что за костюмы? – полюбопытствовала она. – Вам досталось симпатичное платье. Боюсь, что мне пришлось лишить хозяйку дома праздничного наряда, в котором она ходит по воскресеньям в церковь! С этими словами он протянул Лукреции вещи. Потом он показал ей свою одежду: – А мне достался мундир верного солдата императора. Лукреция увидела, что он держит в руках сине-белую форму французского полка. – Неужели вы это наденете? – удивилась она. Маркиз рассмеялся. – Я готов носить рога и хвост самого дьявола, только бы добраться до яхты! – воскликнул он. – Переодевайтесь, и поспешите! А потом, если будете хорошей девочкой, я дам вам поесть. Он говорил с ней шутливым тоном, будто с ребенком, но Лукреция понимала, что распоряжения он отдавал серьезно. И она не стала прекословить, а скрылась за деревьями и стала снимать платье. Она поняла: маркиз был прав, предполагая, что добыл для нее праздничный наряд крестьянки. Этот выходной костюм состоял из камлотового жакета, в каких тогда ходили все простолюдинки, широкой хлопчатобумажной юбки и белого передника. Маркиз не забыл даже прихватить накрахмаленный чепец с длинными лентами. Одежда была довольно поношенная, но чистая. Должно быть, маркиз не поленился покопаться в сундуке. Вещи были ей велики, особенно широки в талии, но она изловчилась закрепить юбку, накрепко завязав сзади передник. Потом она заплела волосы в косы, убрала их под чепец. Она знала, как это делают француженки. Свернув свою одежду и засунув ее в глубокую нору под деревом, она вернулась к маркизу. Тот сидел на пне, отрезая ножом носок у кожаного сапога. – Боже, что это вы делаете? – удивилась Лукреция. – Иногда рост и большой размер ноги становятся помехой, – пояснил он. – Надеюсь, никто не удивится, что у французского солдата из сапога вылезают пальцы. Известно ведь, что у Наполеона нет лишних денег на нарядную форму солдатам. – Вам же будет неудобно идти, – предупредила Лукреция. – А для вас у меня припасено кое-что еще более неудобное, – сообщил он. Лукреция увидела около пня пару деревянных сабо. – Мне что, придется это надеть? – воскликнула она. – Ходить в них – сплошная мука. Я предлагаю вам нести их в руках. Но вам непременно надо будет надеть их, случись нам оказаться в деревне, встретить на дороге кого-нибудь из местных. У французов глаза внимательные, они все примечают. Обрезав носки сапог, маркиз переобулся и для надежности перевязал сапоги в нескольких местах старыми шнурками. На нем была пара потрепанных бриджей, явно побывавших в многочисленных переделках. Маркиз встал. – А вы избавились от нижнего белья? – Нет, – с удивлением ответила Лукреция. – А что, надо было? Маркиз улыбнулся. – Я думаю. Если французы нас схватят и будут допрашивать, они могут удивиться, заметив на крестьянке, я полагаю, шелковое кружевное белье. Однако, если вы готовы к тому, чтобы вас повесили, я согласен идти на виселицу вместе с вами – лишь бы не расставаться с собственной батистовой рубашкой! Владелец этой одежды был человеком простым. Я сужу по крепкому запаху, которым пропитан его китель. – Если нужно, я сейчас же сниму свое белье. – Не стоит. Лучше мы постараемся вести себя поосторожнее, чтобы не попасться! С этими словами он надел китель на свою рубашку. Мундир оказался ему мал и узок в плечах. Маркиз был вынужден распороть на кителе пару швов, чтобы в него влезть. К счастью, он был такой поношенный, что появление на нем несколько лишних прорех было вполне естественно. – А теперь, раз вы говорите, что работали в госпитале, то, наверное, сможете забинтовать мне голову этим полотенцем. Лукреция только сейчас обратила внимание на лежавший рядом с сабо сложенный кусок белой материи. Маркиз, подобрав снятые вещи, удалился в лес. А она тем временем оторвала кусок от холщового полотенца, подходящий для повязки. – Готово? – спросил маркиз, едва показавшись между деревьями. – Садитесь, – велела Лукреция. Он послушался. Она забинтовала ему голову и ловко закрепила ткань на затылке. – Как я выгляжу? – весело спросил он и подмигнул Лукреции. – Как настоящий денди, – отвечала она. – И надеюсь, мсье, я могу составить вам достойную компанию. Он окинул Лукрецию взглядом. Белый чепец очень шел к ее черным волосам. А встревоженные синие глаза казались огромными на ее юном лице. – Несомненно, вы очень элегантны! – искренне воскликнул маркиз. – А теперь мы должны поторопиться. Когда мы отойдем отсюда на милю, обещаю угостить вас хлебом и даже кусочком ливерной колбасы. – О, как я ценю вашу щедрость и великодушие! – шутливо подыграла ему Лукреция. Она подняла с земли деревянные башмаки и повесила их через плечо. Маркиз заранее связал их бечевкой. Это было с его стороны очень предусмотрительно – нести сабо таким образом было легче, чем всю дорогу держать их в руке или под мышкой. Но и теперь они показались ей довольно тяжелыми, а к концу пути они, похоже, станут для нее обременительной ношей. Она не сразу оценила предусмотрительность маркиза. Ведь так часто носили сабо и крестьянки, жалея деревянные башмаки. А маркиз был весьма внимателен к любым деталям – промахи даже в мелочах могли провалить все предприятие. В военное время во Франции невозможно было найти крестьянку, которая могла бы себе позволить крепкие кожаные башмаки. Поэтому сабо стали неотъемлемым атрибутом в одежде. Через некоторое время они вышли на проселочную дорогу. – Если мы встретим кого-нибудь по пути и человек с нами заговорит, я сделаю вид, что в голове у меня туман после тяжелой контузии, – сказал маркиз. – А вы объясните, что меня уволили из армии и вы ведете меня домой к моим родителям, которые живут в Ле-Пьё. – А мы туда направляемся? – уточнила Лукреция. – Приблизительно. – Это далеко? – Чтобы дойти туда, нам потребуется весь сегодняшний день, а может быть, и часть завтрашнего. Но нам ни в коем случае нельзя приближаться к берегу – до самой последней минуты. – Я так и думала, что придется сделать большой крюк! – огорченно воскликнула Лукреция. Некоторое время они шли молча. Потом Лукреция сказала: – Мне как-то не по себе, что мы отняли одежду у этих людей… И так, видно, небогаты, да и работать им приходится тяжело! Маркиз молчал, а потом словно нехотя признался: – Я оставил им денег. – Денег? Но тогда они могут заподозрить, что у них побывали необыкновенные грабители. – Я это предусмотрел. Мне пришлось использовать старый трюк: разбить стоявший на полке фарфоровый кофейник и подкинуть среди осколков несколько франков. – Чтобы, найдя их, хозяева подумали, будто деньги пролежали там долго, может быть, несколько лет? – догадалась Лукреция. – Подобное лучше проделывать с книгами, – продолжал маркиз, – но у этих людей в доме нет книг. – Знаете, маркиз, я думаю, ваша беда в том, что у вас слишком доброе сердце, – негромко сказала Лукреция. – Что за чушь! – возмутился маркиз. – Если вы впредь еще раз попробуете выкинуть какой-нибудь фокус, вы убедитесь, какой я жестокий и безжалостный. – Такой жестокий, что даете деньги противнику, и такой безжалостный, что уступаете свой сюртук надоедливой женщине, – парировала Лукреция. – Вы что же, хотите сделать из меня героя? – спросил маркиз, которого, по-видимому, забавлял этот разговор. – Почему бы и нет, если только мне достанется роль героини! Но, увы, я подозреваю, что на эту роль у вас слишком много претенденток! – Давайте остановимся здесь и перекусим, – предложил маркиз. – В столь ранний час остроумные ответы не идут мне в голову. Он позаимствовал в доме почти целый круг черного хлеба. Хлеб был кисловат, у него был вкус скорее грубоватый, но для Лукреции это не имело ни малейшего значения. В ливерной колбасе было слишком много чеснока. Лукреция наморщила нос. – Хорошо, что мы едим эту колбасу оба! А то ночью мы бы вряд ли легли спать рядом. – А вы полагаете, что нам снова придется это сделать? – спросил маркиз. Она бросила на него лукавый взгляд. – Моя компания уже успела вам наскучить? – осведомилась она. – А я никак не подозревала в вас подобного непостоянства! С другой стороны, мне следовало этого ожидать. – Вы все еще стараетесь меня раздразнить, Лукреция? – А разве у меня есть здесь другие развлечения? – спросила она, округлив глаза. – Я должна поблагодарить вас, милорд, за такой незабываемый медовый месяц. По крайней мере, он получился оригинальным! Он секунду молча смотрел на нее. Она с аппетитом откусывала черный крестьянский хлеб, глаза ее блестели, хотя накануне она спала не больше пары часов. – А какой медовый месяц вы бы предпочли? – неожиданно спросил он. Она взглянула на него, подыскивая дерзкий и остроумный ответ. Потом внезапно, должно быть поддавшись безотчетному порыву, она сказала правду: – Чтобы я была с тем, кого люблю и кто любит меня. Прошло несколько секунд, прежде чем маркиз произнес: – Лукреция, если вы закончили эту восхитительную трапезу, нам, пожалуй, следует продолжать путь. – Конечно, милорд, – небрежно ответила она. – Поторопимся! Карета ведь подана! Размеренно шагая за маркизом, она спрашивала себя, как он воспринял ее ответ. «А может быть, ему тоже хотелось бы провести свой медовый месяц с любимой? – подумала она. – Был бы он счастлив, если бы рядом с ним оказалась леди Эстер?» Она не могла знать ответа на этот вопрос, но в одном она была уверена: если бы вчера с маркизом была Эстер, они провели бы эту ночь в лесу, предаваясь ласкам! От этой мысли у Лукреции защемило сердце. – Вас что-то беспокоит? – спросил маркиз, пристально глядя на нее. Голос у него был встревоженный. – Меня беспокоит одно: как скоро вы сотрете ноги своими сапогами. – Ноги у меня довольно крепкие, – заверил маркиз. – Однако не скрою: я бы предпочел быть в своих ботфортах. – И иметь шампанское, чтобы их отполировать, – вставила Лукреция. – Кстати, о шампанском, мне хочется пить. Уверен, что вам тоже. Хорошо бы найти родник. Напиться из какого-нибудь водоема со стоячей водой было бы небезопасно. Они нашли ключ с чистой водой лишь спустя два часа после этого разговора, когда Лукреции стало казаться, что губы у нее трескаются, а голос охрип от жажды. Родничок бил из-под земли, и вокруг образовалось крошечное озерцо. Они жадно пили, набирая воду в ладони, сложенные ковшиком. – В жизни ничего не пила вкуснее! – воскликнула Лукреция. – Я с вами согласен! – заметил маркиз. – Я бы не поменял эту воду на целую бочку самого лучшего портвейна. Лукреция погрузила в прохладный водоем руки по локоть, а потом, зачерпнув воду, умылась. В этот момент она пожалела, что при ней нет никакой косметики, ничего, что помогло бы ей выглядеть соблазнительно. Но она сразу отбросила глупые мысли. В этой ситуации она не могла выглядеть как дама. Да и маркизу сейчас, как она думала, был неинтересен ее внешний вид, его волновало лишь одно: как бы поскорее добраться до яхты, и она для него была обузой! Маркиз тоже умылся и полил себе воды на голову. Лукреция поправила его повязку, и они двинулись дальше. Лукреция, как и ожидала, чувствовала, что сабо становятся тяжелее с каждым шагом. Она не жаловалась, но маркиз вдруг снял их с ее плеча. – Простите, – сказал он. – Мне следовало подумать об этом раньше. – Вы не можете их нести, – быстро сказала она. – Вдруг вас кто-нибудь увидит? – Мы должны позаботиться, чтобы этого не случилось, – возразил он. Они устало брели под палящим солнцем. Лукреция видела, что из-за повязки маркиз обливается потом. Но и ей белый чепец теперь только мешал. Минуя очередное ячменное поле, они увидели впереди деревушку. Беглецы остановились у края дороги. – Нам лучше обойти деревню с севера, – предложил маркиз. Это означало, что им придется снова пересекать вспаханные поля, а по ним идти гораздо тяжелее, чем по лугам. – Может быть, немного отдохнем? Она в первый раз задала этот вопрос. – Мне следовало самому догадаться и спросить вас, не хотите ли вы отдохнуть. Как я был небрежен! Простите мне мое невнимание. – Вам не за что извиняться, – возразила она. – Я знаю, что в таких ситуациях женщины причиняют массу неудобств. И я всячески стараюсь заставить вас забыть, что я женщина. – Это невозможно, – заметил маркиз. «Интересно, это комплимент?» – спросила себя Лукреция. И сама себе ответила: «Пожалуй, нет!» Она была благодарна ему за эту остановку. Лукреция присела на обочине дороги. Она чувствовала, что ноги дальше ее не понесут. Маркиз поставил рядом с ней сабо и тоже сел, с наслаждением вытянув ноги. – А что, если мне снять эту проклятую повязку? – спросил он. – Давайте я сделаю ее поуже, – предложила Лукреция. – Пожалуй, не стоит, она будет выглядеть не так внушительно, – запротестовал он. – Вам не следует слишком заботиться о внешности, – шутливо заметила она. – Хорошо, что женщин вокруг немного: вы же знаете, как тает женское сердце от одного вида бедного раненого солдатика. Маркиз только приготовился ей ответить, как послышались голоса. Лукреция моментально сбросила башмачки и сунула ноги в деревянные сабо. Не успела она переобуться, как из-за поворота на дороге показались два солдата, по-видимому, тоже направлявшиеся к деревушке. Их мундиры были в почти таком же плачевном состоянии, что и у маркиза. На головах у обоих были фуражки. Они шли обнявшись – один солдат положил руку на плечо своему спутнику. Когда французы подошли ближе, Лукреция поняла, что оба они пьяны. Они покачивались и беспрестанно хохотали. Один из них затянул какую-то песню. Приблизившись, француз, который казался более трезвым, воскликнул: – Привет, друг! Маркиз не отвечал. Ссутулив плечи и вытянув шею, он устремил тупой взгляд в землю. – Его ранили в голову, – пояснила Лукреция. – Он не может вам ответить. – Вот неудача! Но ему хотя бы повезло: вы можете за ним присматривать! – заметил другой солдат. Он старался сфокусировать свой взгляд на лице Лукреции, но пьяные глаза отказывались ему повиноваться. – Вы правы, – согласилась Лукреция. – Но мы не смеем вас задерживать. – Пошли, Жак, – позвал первый солдат. – Иду-иду, – откликнулся Жак и продолжал: – Вот бедняга! Вот она, война, какая – так или иначе, да покалечит человека! – Пошли, – торопил его спутник. – Но ему повезло, что у него есть вы! – снова повторил Жак, обращаясь к Лукреции. – Повезло парню хоть в этом! – бормотал он. Товарищ потянул его за локоть, и они на неверных ногах поплелись дальше. Лукреция провожала их испуганным взглядом. – Дезертиры, – шепнул маркиз. – Как вы догадались? – Таких сейчас тысячи ходят по дорогам Франции, – ответил маркиз. Пройдя немного по дороге, солдаты вдруг остановились, что-то горячо обсуждая. И вдруг французы развернулись и, шатаясь, двинулись назад. Похоже было, что они о чем-то между собой договорились. Тот, которого звали Жак, даже как будто протрезвел. Когда солдаты подошли к отдыхавшим путникам, Лукреция настороженно подняла глаза. – Что такое? – спросила она. – От него тебе никакого прока, – заявил Жак, указывая на маркиза. – На что он тебе такой, с продырявленной башкой? Пойдем-ка с нами, красотка, мы за тобой поухаживаем! – Нет, это мой мужчина, мой муж. Я веду его в Ле-Пьё к его родителям. Он там поправится. – Или умрет, – вставил Жак. – Не стоит терять на него время! Ты такая хорошенькая, а мы хорошеньких любим, правда, Поль? – Ага, – подтвердил Поль. – Хорошенькие нам нравятся! А ты очень аппетитна, милашка! С этими словами он протянул руку к Лукреции. Она подалась назад, поближе к маркизу. – Отстаньте от меня! – закричала она. – Я не хочу иметь с вами никакого дела! Я же сказала вам, это мой муж, и я остаюсь с ним. Уходите! – Ты пойдешь с нами! – грубо заявил старший из них – Поль. У него было обезображенное шрамами лицо со слюнявыми красными губами. По злому блеску в его глазах Лукреция поняла, что он опаснее, чем его дружок. Наклонившись, Поль схватил ее за локоть. – Пошли! У нас уже неделю не было женщины! А тут удача – такая хорошенькая девица, как ты. – Нет! – воскликнула Лукреция дрожащим от страха голосом. И тут в дело вступил маркиз. Лукреция даже не успела понять, что произошло. И уж конечно, два пьяных француза вряд ли смогли понять, как все произошло. Сначала маркиз стукнул Жака, потому что тот стоял ближе. Апперкотом под подбородок он сбил его с ног. Жак без чувств рухнул на дорогу. Полю хватило времени сориентироваться в происходящем. Выпустив руку девушки, он повернулся к маркизу, замахиваясь на него кулаком. Но маркиз оказался проворнее. Он дважды ударил Поля по голове, и тот, потеряв сознание, упал рядом с товарищем. Лукреция заметила: на лице маркиза, взглянувшего на поверженных противников, было написано явное удовольствие. Потом, взяв ее за руку, словно ребенка, он повел ее прочь от дороги. Они шли быстро, пока дорога и два нокаутированных француза на ней не исчезли из вида. Глава 8 Они долго шли молча. Потом Лукреция тихо, будто самой себе, сказала: – Я не знала, что мужчины бывают… такие. Она вспомнила похотливый взгляд Поля, его мерзкие губы и отвратительные руки, хватавшие ее за локоть. Не будь с ней маркиза, она бы умерла от страха. – Какие? – спросил маркиз. – Они могут… хотеть женщину, любую женщину, просто потому, что это женщина. – Лукреция старательно подбирала слова, чтобы выразить свою мысль. – Это ведь по той же причине солдаты просили меня пойти с ними, да? Чтобы они могли «заняться со мной любовью»? Последовала пауза. Потом маркиз насмешливо спросил: – А ваш любовник – или ваши любовники – разве вам этого не объяснили? При этом он посмотрел на Лукрецию и заметил, как она зарделась. А потом вдруг побелела, ее лицо стало мертвенно-бледным. У него сжалось сердце. Он почувствовал неловкость, стыд, словно ударил какое-то маленькое, нежное, уязвимое существо. И чуть поколебавшись, он сказал совсем другим тоном: – Может быть, мне вам это объяснить, Лукреция? Она не отвечала, но ее пальцы дрожали в его ладони. Она отняла бы руку, если бы он не сжимал ее так крепко. – Занятие любовью – это выражение, которое может передавать множество чувств, Лукреция. – Он заговорил медленно, тщательно подыскивая нужные слова. – Мужчина может испытывать желание, страсть, увлечение или вожделение по отношению к женщине. Но ни одно из этих чувств не есть любовь. Она ни слова не произнесла, но маркиз видел, что она внимательно его слушает. – Когда мужчина на самом деле любит женщину, он жаждет ее тела, – это естественно. Но он также хочет завладеть ее сердцем и, может быть – душой, – продолжал маркиз. – И когда они вместе, когда они «занимаются любовью», как это называют, – это нечто гораздо больше, чем просто физическая близость, это еще и восторг и ликование. Мутнеет ваш разум, ликует ваша душа. Он помолчал, а затем добавил: – Это экстаз, который уносит обоих к вершинам блаженства. Описать его словами невозможно. Он умолк. Потом тихо произнес: – Это, Лукреция, истинная любовь, которой ищут и жаждут все мужчины. Лукреция почувствовала трепет, вызванный какими-то особыми нотками в его голосе, который, вибрируя, проникал в нее и заполнял всю целиком. И вдруг сердце ее бешено забилось, она представила себе, что маркиз описывает ей экстаз, который он переживал с леди Эстер. Он наверняка любит ее, потому что она так красива. А не женился на ней потому, что это ему не по средствам. Лукреция в этот момент совсем забыла, что любовница маркиза была замужем. Она чувствовала, что должна что-то ответить маркизу, и, собравшись с духом, сказала: – Все это очень интересно. Спасибо за то, что вы мне это рассказали… – Посмотрите на меня, Лукреция! – неожиданно произнес маркиз. И она послушно обратила к нему свое лицо. Он заглянул в ее глаза, выражавшие смущение и совершенную невинность – как у ребенка. – Вы были искренни, Лукреция, когда сказали мне в ночь нашего венчания, что не будете заниматься любовью с мужчиной, который не любит вас? – спросил он. – Никогда не «занимайтесь любовью» с мужчиной, который не любит вас всем сердцем и к которому вы не питаете такого же ответного чувства! И снова его голос вызвал в ней трепет и странное чувство, которое было прежде ей неведомо и названия которому она не знала. Лукреция в полном смятении опустила глаза и увидела, что на руке маркиза, сжимавшей ее пальцы, проступила кровь. Маркиз повредил ее, нанося удары пьяным французам. – Ваша рука! – воскликнула она. – Вы поранились! – Ерунда, – сказал маркиз, разжимая пальцы. Он достал из кармана носовой платок, которым хотел стереть кровь, но Лукреция его остановила. – Ваш платок грязный, – сказала она. – От грязи рана может загноиться. Надо найти что-нибудь чистое, чтобы ее завязать. – Ни к чему меня так оберегать, – улыбнулся маркиз. – Все и так пройдет. – Нет, нам нельзя рисковать, – запротестовала Лукреция. – А вдруг у вас поднимется температура? Она в нерешительности стояла, рассматривая его руку, словно соображая, как поступить, и потом решительно сказала: – Дайте мне свой нож. Маркиз достал нож, открыл его и протянул девушке. Повернувшись к маркизу спиной, она приподняла подол своего платья. Отрезать кусок нижней юбки было нелегко, но она сумела это сделать. Поправив подол, она снова повернулась к маркизу. – Это чище, чем все остальное. Маркиз посмотрел на длинную полосу чистого белого шелка. Переведя взгляд на Лукрецию, он заметил, какое у нее серьезное выражение лица. Он молча протянул руку, и Лукреция перевязала ее. – Если мы встретим родник, я промою рану. Хочу быть полностью уверенной, что она чистая. – Склоняю голову перед глубиной ваших медицинских познаний, – сказал маркиз. – Вам может показаться, что это лишняя суета, но я видела столько ран в парижском госпитале. Многие из них гноились и подолгу не заживали из-за грязи и из-за мух. – Видите, ваши навыки оказались весьма полезны, – улыбнулся маркиз. Лукреция подумала, что он ее дразнит. Когда они продолжили путь, она заметила: – Мне не хотелось бы, чтобы вы думали, будто я хвастаюсь своей работой в госпитале. Конечно, мне не разрешали самостоятельно заниматься пациентами. Я только помогала монахиням промывать раны и менять повязки. И еще мне разрешалось работать только с той монахиней, которая ухаживала за слепыми и за теми, кого ранили в голову. – Мне кажется, ваша излишняя щепетильность и честность заставляют вас открещиваться от заслуженного признания ваших достоинств, и совершенно напрасно, – заметил маркиз. – Мне не хотелось бы, чтобы между нами было какое-то притворство, милорд. Но говоря это, Лукреция вспомнила, что притворства на самом деле было уже предостаточно. Она делала вид, что в ее жизни были мужчины, любившие ее, играла роль светской львицы, готовая скрестить с маркизом шпаги в словесной дуэли. А когда вдруг увидела жадный огонь глазах Поля, пожиравших ее, она растерялась и испугалась. Что она знала о мужчинах? Что было ей известно про маркиза, за исключением того, что она его любила? И она понятия не имела о том, что делает искушенную женщину неотразимой и притягательной. И снова Лукреция мысленным взором увидела себя перед воротами Мерлинкура. Она вспомнила, как заглядывала внутрь, не смея войти. Она была чужая! «Как мне соперничать с леди Эстер? – спросила она себя. – Она такая сказочная красавица. Наверняка маркиз жаждет целовать ее пухлые соблазнительные губы!» Разве, сжимая в объятиях леди Эстер, он не испытывал того экстаза, того восторга, о котором только что говорил? А если так, разве у нее есть надежда завоевать его любовь? Они продолжали путь. Маркиз, казалось, совершенно погрузился в свои мысли. Они шли и шли, видели крестьян, трудившихся в полях. Но им до сих пор удавалось избегать встречи с кем-либо лицом к лицу. Лукреция проголодалась, но она решила не признаваться в этом, вообще не заводить первой речь про какие-то неудобства. По прихрамывающей походке маркиза она догадалась, что он сбил ноги своими сапогами. Она с самого начала предполагала, что так оно и будет. Но и ее башмаки натирали ей ноги все больше. Но, наверное, в сабо она давно бы уже сбила себе ноги в кровь. Лукреция теперь думала только об одном: хватит ли у нее сил добраться до цели и сколько еще им предстоит пройти. Им пока везло: солдат нигде не было видно. Это была земля, засаженная кукурузой, горчицей и овощами. Кое-где появлялись отдельно стоящие фермы с хозяйственными постройками. – Вы хотите есть? – спросил маркиз. До этого они с полчаса шли молча. – Я лишь пыталась понять, откуда доносятся эти раскаты, из моего живота или из вашего. А может быть, это отдаленный гром? – с горькой улыбкой ответила Лукреция. Маркиз рассмеялся. – Обильная домашняя пища – плохая подготовка для дальних пеших походов, – заметил он. – Я просто подумала о наших друзьях, которые еще час назад сели за стол, уставленный разными деликатесами, и стали жаловаться, что не видят ничего подходящего для еды. – А я то и дело вспоминаю ужин в Карл– тон-хаусе, – сказал маркиз. – Двадцать пять перемен за ужином, фуршетные столы в зале приемов у принца, заставленные таким количеством закусок! Гости удивлялись, как они выдерживают такой груз и у них не подламываются ножки! – Если думать о еде, есть еще больше хочется! – заметила Лукреция. – Вы правы, – согласился маркиз. – Но как тяжело предаваться возвышенным мыслям на пустой желудок! Если бы была хотя бы середина лета, мы могли бы поискать какие-нибудь плоды, – заметил маркиз. У Лукреции от этих слов загорелись глаза. – Вы подали мне идею! – воскликнула она. – Вместо того чтобы идти через поле, давайте пойдем по краю. Маркиз согласился. Вскоре в траве они увидели краснеющую землянику. Ягодки были мелкие, но сладкие и душистые. – Боги послали нам свою амброзию! – воскликнул маркиз. – К сожалению, боги поскупились, – посетовала Лукреция. Она хотела поискать еще ягоды, но маркиз решительно заявил, что им нельзя терять время. – Нам предстоит долгий путь, к тому же еще мы должны найти себе ночлег. – Мы будем ночевать в поле? – Никогда еще не видел такой безлесной местности, – сердито заметил маркиз. И они двинулись дальше. Сил оставалось все меньше, они даже перестали разговаривать. Лукреция заметила, что маркиз специально замедляет шаг, чтобы ей было легче за ним поспевать. «Я ему обуза», – в отчаянии думала она. Ей казалось, что маркиз должен возненавидеть ее, потому что она слабая женщина и обременяет его. Если бы он был один, то смог бы преодолеть эти расстояния вдвое быстрее. Они нашли родничок, где смогли остановиться и напиться. По настоянию Лукреции маркиз промыл рану. Опасения Лукреции оказались напрасными – ссадины были неглубокими и чистыми. Но Лукреции доставляло удовольствие ухаживать за маркизом, поэтому она снова наложила ему на руку аккуратную повязку. – А как ваша голова? – спросила она. – Отлично, – ответил маркиз. – Лукреция, я понимаю, как вы измучены, но мы не можем медлить. Французы скоро догадаются, что мы обходим побережье. Нам нужно быстрее добраться до Ле-Пьё и попасть на яхту. Только там мы будем в безопасности. – Конечно, я понимаю. – Лукреция, присевшая возле родника, послушно встала. Они снова двинулись в путь. Вечернее солнце утратило свой жар, но усталость брала свое. И тогда, посмотрев на ее бледное осунувшееся лицо, маркиз объявил: – Я принял решение. Если на нашем пути попадется ферма, вы постучите в дом и попроситесь на ночлег. – А это не опасно? – спросила Лукреция. – Не более опасно, чем ходить по открытой местности или ночевать в поле, – ответил маркиз. – Вы объясните, что я ранен. Лучше, если я почти совсем не буду говорить. В этих краях ходят толпы дезертиров, хватающих все, что могут унести. Они грабят крестьян и не дают им спокойно жить. Если хозяева подумают, что я один из этих разбойников, нас не пустят. – Все переговоры буду вести я, – согласилась Лукреция. – Как по-вашему, мой французский звучит убедительно? – Иногда в вашей речи можно уловить выговор благородной дамы… Но я не могу не похвалить ваше знание языка, Лукреция. – Я была очень удивлена, как хорошо говорите вы, – заметила она в ответ. – В детстве я был прилежным учеником. А в последние два года я брал уроки. Мне преподавали эмигранты, которые перебрались в Англию после революции. – Это было мудро с вашей стороны, учитывая миссию, которую вы взяли на себя. Вы помогли стольким англичанам бежать из Франции. – Это был лишь акт самосохранения, – возразил маркиз. – Когда человек выдает себя за другого, неточное слово, погрешности в произношении могут решить вашу судьбу. Речь идет пусть не всегда о жизни или смерти, но уж точно о свободе или плене. – Мне неприятно думать о том, как вы рискуете, – поежилась Лукреция. Маркиз улыбнулся. – А вы? Разве вы не меньше рискуете в данный момент? – Надо же было за вами присмотреть, не то майор Леклу непременно отправил бы вас в Париж, и сейчас вы бы ожидали трибунала, – улыбнулась Лукреция. – Скорее всего, так бы и было, – согласился маркиз. – Может быть, когда-нибудь мне удастся вас отблагодарить. – Будем надеяться, что мы оба очень скоро сможем отблагодарить друг друга, – сказала Лукреция. – А пока меня тревожит лишь перспектива голодной смерти прямо на дороге. Маркиз остановился и огляделся. – Вон там, кажется, есть постройки, – указал он в сторону горизонта. – Похоже, это уединенная ферма. Пойдем туда, Лукреция. Если нас хотя бы впустят в дом, я и то буду рад. По крайней мере, смогу снять эти проклятые сапоги и вытянуть ноги. Вдохновленная его словами, Лукреция нашла в себе силы преодолеть еще полмили, отделявшие их от фермы. Она поймала себя на мысли, что была бы рада любой еде, пусть даже невкусной и скудной. Подойдя к ферме, они заметили, что дом на самом деле больше, чем казался им издали. Ферма была типично французская: открытый двор, хозяйский дом, а рядом с ним – амбар и хлев. Подойдя к двери, Лукреция в нерешительности оглянулась на маркиза. – Не бойтесь, – успокоил ее он, – и скрестим пальцы на удачу! – Уже скрестила, – прошептала она и постучалась. Сначала за дверью было тихо. Потом послышались тяжелые шаги. Дверь открыла пожилая крестьянка, седовласая, с морщинистым, обветренным лицом. Взгляд у нее был настороженный. – Простите, что тревожу вас, мадам, – начала Лукреция. – Не будете ли вы столь добры, что приютите нас с мужем на эту ночь. Мы проделали долгий путь. Если вы не можете пустить нас ночевать в дом, то, может быть, мы могли бы поспать в сарае? Француженка посмотрела на маркиза, задержала взгляд на его перевязанной голове, на поникших плечах. Вся его фигура выражала крайнюю усталость. Не укрылись от ее взгляда и разбитые армейские сапоги. – Вот горе-то! Вижу, ваш муж ранен! – воскликнула она. – В голову, мадам. Он очень болеет, стал совсем как ребенок, не понимает, что вокруг делается. Мы хотим поскорее добраться до его родителей в Ле-Пьё. Там он сможет отдохнуть и, дай бог, может, и поправится. – Дорога дальняя, – сочувственно заметила женщина. – Заходите, заходите. Можете посидеть у огня, погреться и отдохнуть. Она провела Лукрецию и маркиза на кухню. Пол в кухне был каменный, посредине стоял грубый деревянный стол, у стола простые стулья, в углу буфет. В печи тлели поленья. Дубовый потолок был очень низкий, и Лукреция подумала, что если бы маркиз выпрямился во весь рост, он бы стукнулся головой о дубовые балки. – У вас усталый вид, – заметила хозяйка. – Издалека идете? – Да, мы уже давно в дороге, мадам, – ответила Лукреция. – Моего мужа комиссовали. В армии так всегда: уволят, а что будет с человеком потом, им и дела нет. – Это правда, – согласилась старуха. – Наши мужчины для них только пушечное мясо – и ничего больше. Она произнесла это с такой горечью, что Лукреция спросила: – Вы, наверно, потеряли кого-то, кого любили, мадам? – Мужа и двух сыновей, – вздохнула хозяйка. – Где-то воюет мой последний сын, но я и от него уже шесть месяцев не получала известий. – Мне очень жаль, – искренне посочувствовала Лукреция, сама понимая, насколько мало значат эти слова. – Как же вы справляетесь? – У меня есть племянник. Он живет в деревне, неподалеку отсюда. Когда у него выдается свободное время, он ко мне приходит, следит за моим полем. Без помощи мужчины, без его заботы и заботы о нем мне бы совсем плохо пришлось. У нее прервался голос, на глаза навернулись слезы. Потом усилием воли она заставила себя успокоиться и сказала: – Вы, наверное, голодны. Когда вы в последний раз ели? – Утром, мадам. Не сомневайтесь, мы можем заплатить за еду, которую вы могли бы нам дать. – Это неважно, – отмахнулась женщина. – Пойду-ка посмотрю, чем вас покормить. Омлет вам как – подойдет? – Конечно! – воскликнула Лукреция, не в силах сдержать своей радости. – Пойду погляжу, что там снесли сегодня мои курочки, – сказала женщина, выходя из кухни. Лукреция не решалась заговорить с маркизом из опасения, что хозяйка слушает за дверью. Она лишь взяла его за руку. В ответ он нежно сжал ей пальцы – и ее настроение значительно улучшилось. Установившееся между ними товарищество с каждым часом крепло. Они были вместе, разделяя каждую маленькую победу. И благодаря этой общности они стали очень близки друг другу. За дверью послышались тяжелые шаги. Перед фермой Лукреция переобулась в сабо. Заслышав шаги старой женщины, обутой тоже в деревянные башмаки, она подумала, что у этой обуви есть одно достоинство: в ней не подкрадешься незаметно и не застанешь врасплох. Вошла хозяйка. – Вам повезло, – объявила она. – Пять свеженьких яиц! Мои курочки будто чуяли, что гости придут! – Но, мадам, мы не можем отобрать у вас всю еду! Женщина улыбнулась. – Мне приятно, что у меня компания. Мне ведь так одиноко! Иногда мне целую неделю бывает не с кем словом перемолвиться. Я встречаю племянника в поле, а в дом он не всегда успевает зайти. Выложив яйца на стол, она достала из буфета сковородку и миску. – Позвольте, я вам помогу, – предложила Лукреция. – В кладовой найдется хлеб и сыр. Я делаю его сама из козьего молока. У меня там и масло есть. Раньше на рынке все знали мои сыры и масло, но теперь мне туда не дойти. Когда началась война, у меня забрали последнюю лошадь. – Как, должно быть, все это для вас тяжело! – посочувствовала Лукреция. – Тяжело! – горестно воскликнула старуха. – Когда война, всем тяжело! Я думала, что мы с мужем будем здесь жить в тишине и покое до самой смерти. Он был стар, чтобы идти на передовую, но они его все равно забрали: говорили, что найдут ему дело по силам. И мои сыновья ушли один за другим. Самому младшему, который еще жив, нет еще и семнадцати. В голосе француженки было столько боли, что Лукреция готова была заплакать от жалости. Вот каким тяжким бременем ложилась война на простых людей, не понимавших ее причин, не знавших, за что их заставляют терпеть невзгоды и проливать кровь. Мирные жители знали лишь то, что вся их жизнь разрушена. В конце концов им не оставалось ничего, кроме слез и горьких воспоминаний. – Как вас зовут? – спросила француженка Лукрецию. Девушка только в эту минуту сообразила, что они не придумали себе подходящих имен. И тут она вспомнила, как маркиз назвался солдатам. – Бове, – ответила Лукреция. – Это фамилия моего мужа и его семьи в Ле-Пьё. – Известное имя, – видимо, из вежливости сказала старуха. – А моя фамилия Круа. – Мадам Круа, мы должны поблагодарить вас за вашу доброту, – сказала Лукреция с улыбкой. – Мы с мужем вам очень признательны. Хозяйка выложила на стол хлеб, масло и сыр. Хлеб был очень аппетитный на вид, а головка сыра была достаточно большая. От одной мысли об омлете у Лукреции потекли слюнки. И не удержавшись, она отрезала кусочек хлеба, который быстро положила в рот. – Боюсь, кофе у меня плох, – огорченно сказала мадам Круа. – Теперь хорошего кофе не достать. Говорят, его делают из желудей, и пахнет он бог знает чем. Но мы добавляем в него козье молоко. Так получается вкуснее. Лукреции хотелось ответить, что ей какой угодно вкус покажется чудесным, но она сдержалась. Она помогла хозяйке достать тарелки, спросила, где взять ножи и вилки. Потом ей оставалось лишь наблюдать, как мадам Круа переворачивает омлет, доводя его до готовности. – Вы поужинаете с нами, мадам? – спросила Лукреция. – Нет, спасибо, – отказалась старуха. – Я обедала днем, а если наемся на ночь, то не засну. Поделите омлет между собой. Вам с мужем надо как следует подкрепиться. С этими словами хозяйка пододвинула сковороду к Лукреции, а сама занялась приготовлением кофе. Лукреция разрезала омлет, положив львиную долю маркизу. Она постаралась поднять сковороду повыше, чтобы он не заметил, как мало она оставила себе. Маркиз все это время сидел у стола, опустив голову. Поставив перед ним тарелку с омлетом, она обратилась к нему таким тоном, каким разговаривают с ребенком: – Надо поесть, Пьер, это полезно. Нам еще много предстоит пройти. Маркиз, на самом деле голодный, послушно воткнул вилку в омлет и стал быстро есть. Лукреция вернулась к плите. Только после того, как маркиз поел, она положила на свою тарелку остатки омлета. Маркиз сразу заметил, как скудна была доля Лукреции, и едва сдержался, чтобы не заговорить. Она бросила на него выразительный взгляд, давая понять, что надо быть осторожным. И он сдержался. Лукреция быстро покончила со своей порцией, ей казалось, что никогда еще она не ела такой вкусной еды. И словно по волшебству, с каждым проглоченным кусочком ее усталость отступала и сменялась бодростью и надеждой. Она нарезала хлеб и протянула маркизу кусок помягче, из середины, подала ему масло и козий сыр. – Боюсь, что мы оставим вас совсем без запасов, – сказала она извиняющимся тоном мадам Круа, намазывая маслом третий кусок хлеба. – Ешьте, сколько сможете, – отвечала щедрая француженка. – Мне-то самой нужно очень мало, а разносчик продуктов заглянет ко мне завтра, так что я смогу пополнить свои запасы. – Вы уверены? – Вполне уверена, милая, – ответила мадам Круа. – Жаль, что не могу угостить вас похлебкой. Но резать и разделывать курицу слишком долго. – Мы очень благодарны вам за это угощение, – искренне заверила Лукреция. Кофе с козьим молоком имел не слишком приятный вкус, но они с удовольствием выпили горячий напиток. На теплой кухне Лукрецию разморило. Мадам Круа заметила, что у гостьи слипаются глаза. – А теперь идите-ка спать, – сказала она. – Такая удача: постель уже готова. Я ждала, что ко мне приедет в гости кузина из Сен-Мало. Это, кстати, недалеко от Ле-Пьё. Она, возможно, знакома с родителями вашего мужа. – Обязательно спросите ее, когда приедет, – сказала Лукреция. – Но честно скажу, я рада, что сегодня ее здесь нет. Француженка добродушно улыбнулась. – Можете занять ее кровать. Простыни чистые, а такой удобной перины, как у меня, не найдешь во всей Бретани. Лукреция подумала про себя, что ей сейчас любая постель покажется волшебной, учитывая то, где она провела прошлую ночь. Мадам Круа направилась к узкой лестнице, ведущей в мансарду. Лукреция, поколебавшись, сказала: – Не будет ли невежливо с моей стороны спросить, есть ли в этой комнате умывальник? Мне бы очень хотелось помыться. – Ну конечно, – ответила Круа. – Возьмите ведро в передней. Колодец во дворе. – Я наберу воды, – сказала Лукреция. Взяв ведро, Лукреция удивилась, какое оно тяжелое, хотя и пустое. Едва ли она сможет его донести, когда оно наполнится. В этот момент к колодцу подошел маркиз. – Осторожно! – шепнула она. – Объясните хозяйке, что хоть я и не в себе, но носить тяжести могу, – шепотом велел он Лукреции. Набрав воды, они вернулись на кухню. – Пьеру, похоже, стало получше, – с радостью сказала Лукреция. – Он сам понял, что мне нужно помочь принести ведро. Иногда у него бывают проблески. – А что говорят доктора? Он поправится? – спросила мадам Круа. – Ох уж эти доктора! – вздохнула Лукреция. – Что они знают?! Они сказали, что он, может быть, поправится, а может быть, и нет. Ну как им можно верить? – И вправду как? – отозвалась мадам Круа. Она стала подниматься по лестнице, показывая дорогу Лукреции. А позади женщин с ведром воды шел маркиз. Спальня была маленькая, с низким потолком. В наступивших сумерках все же можно было различить ее скромную обстановку: кровать, стол с тазиком для умывания, под столом – ведро, рядом стул, а в углу стоял комод, а на нем – маленький осколок зеркала. – Большое спасибо, мадам, – сказала Лукреция. – Мы очень вам благодарны за вашу доброту. – Да уж не за что, – ответила женщина. – Помогать тем, кто нуждается, – это по-христиански. А бедолагам, изувеченным в этих ужасных войнах, мы непременно должны помогать, чем сможем. Стольким ведь уже ничем не помочь! – Действительно ничем, – тихо сказала Лукреция. – Мадам, мне так жалко, что вы на войне потеряли близких. – Троих, троих потеряла! – причитала мадам Круа, покидая комнату. Они слышали, как хозяйка, грузно ступая, спускается по лестнице. Маркиз наконец выпрямился и расправил плечи. Несколько мгновений ни один из них не решался заговорить. – Вы, наверное, полагаете, что я должен поступить как истинный джентльмен и лечь спать на полу, – нарушил молчание маркиз. – Это… – Нет, что вы! – перебила его Лукреция. – Вы устали так же, как и я. Мы положим между нами подушку. – Я так и думал, что вы найдете практичный выход из этого сложного положения, – сказал маркиз. – Здесь нет ничего сложного, – сухо ответила Лукреция. – А теперь сядьте, пожалуйста, на стул и отвернитесь. Мне надо раздеться и помыться. Я мечтала об этом весь день. Ей показалось, что маркиз вот-вот рассмеется. Но она решительно одернула себя: «Мы оба можем вести себя как благоразумные и воспитанные люди. Сейчас не время проявлять жеманную стыдливость». В ситуации, когда их свободе, а может быть, и жизни угрожала опасность, кокетство было неуместно. Маркиз потянулся к ведру. – Вам налить воды в таз? – Да, пожалуйста. В этот момент они услышали, как хозяйка, грохоча сабо, поднимается по лестнице. Маркиз поспешно поставил ведро и опустился на стул. Раздался стук в дверь. – Войдите, – откликнулась Лукреция. – Я принесла вам свечку, ведь скоро совсем стемнеет, – сказала мадам Круа. – И еще я подумала: у вас нет с собой никаких вещей, и вам, милочка, наверное потребуется ночная рубашка. – Как любезно с вашей стороны! – воскликнула Лукреция, принимая вещи от француженки. – Спасибо, мадам, и спокойной ночи. Хозяйка удалилась. Лукреция поставила на стол свечу в дешевом подсвечнике. Потом она развернула ночную рубашку и рассмеялась. – Смотрите, милорд, в такой рубашке я была бы в безопасности с самим Казановой! – воскликнула Лукреция. Рубашка была из плотной фланели, от множества стирок ткань стала еще грубее. Фасон был очень целомудренный: застежка на пуговицы до самого горла, длинные рукава и подол до пола. Лукреция приложила рубашку к себе. – Мне казалось, я так устал, что будь со мной рядом сама Венера Милосская, я и тогда бы оставался совершенно равнодушным. Однако теперь я в этом не уверен, – сказал маркиз совершенно серьезно. И они оба дружно рассмеялись. Казалось, маркиз был не в силах справиться со смехом, и Лукреция приложила ладонь к его губам, чтобы заглушить громкий смех. Он накрыл ее руку своей, и она почувствовала жар его губ на своей руке. Они на секунду замерли. Потом Лукреция вырвала свою руку. – Отвернитесь, – приказала она. – Чем скорее мы ляжем спать, тем лучше. Раздеваясь, она чувствовала себя такой усталой, что ее почти не волновало присутствие маркиза, сидевшего к ней спиной. Она ополоснулась холодной водой. Как приятно было освободиться от пыли! Облачившись в ночную рубашку, Лукреция подошла к кровати. – Я лягу у стенки, – сказала она. Перина на постели была мягкая и легкая, как облако. Одну подушку Лукреция положила на середину кровати. – Я буду мыться с ног до головы, – заявил маркиз. – Так что если вы опасаетесь, что ваша девичья скромность может быть оскорблена, то лучше отвернитесь или зажмурьтесь и не открывайте глаза. – Конечно, вы можете быть спокойны на этот счет, – заверила его Лукреция. Девушка услышала, что маркиз выливает воду из таза, наполняет его чистой водой. На нее накатила сонливость. Она погружалась в сон, самый сладостный, какой ей только довелось видеть. Сквозь забытье Лукреция ощутила запах и тепло его тела. Она постепенно возвращалась из своего сна в реальность. Лукреция и сама уже не могла понять, видит ли она сон или все это происходит с ней наяву. Она услышала, как рядом бьется сердце маркиза. Ей привиделось, будто они в лесу. И она испытала то чувство защищенности, которое впервые посетило ее накануне ночью. Он был рядом, и больше ничто не имело значения, даже смертельная опасность. В лесу было прохладно и спокойно. Она потянулась и почувствовала, хотя ноги у нее все еще болели, как освобождается от напряжения и усталости. И вдруг она осознала, что лежит, прижавшись к маркизу, а тот ее обнимает. Лукреция свернулась калачиком, прижавшись щекой к его груди, ощущая удары его сердца. Она смутно припомнила, что положила рядом с собой подушку, а сейчас ее не было. Но это уже не имело никакого значения – ей было тепло, уютно и рядом был он – мужчина, которого она любила. – Я тебя люблю, – пробормотала она, обращаясь к его сердцу. Потом сон снова ее сморил, и пушистое облако словно обволокло ее – она утонула в мягкой перине. Лукреция проснулась как от толчка. Кто-то тряс ее за плечо. – Лукреция, проснитесь, нам пора уходить! Она открыла глаза. Маркиз стоял рядом с кроватью, уже одетый в свой потертый мундир. – Я такая сонная, – пробормотала она, едва шевеля губами. – Я знаю. Но уже пять часов, и нам надо немедленно трогаться в путь, чтобы добраться до места засветло. Лукреция вздохнула. Вдруг проснуться и быть разбуженной так немилосердно было для нее мучительно. Она снова закрыла глаза, не в силах прогнать сон. – Лукреция! – раздался требовательный голос маркиза. И она села на кровати как по команде. Он ей улыбался. – Я спущусь и посмотрю, есть ли у нас шанс позавтракать. А вы пока одевайтесь, да поживее. – Да-да. Я сейчас. Как только маркиз вышел из комнаты, она спрыгнула с кровати и торопливо оделась. Времени хватило лишь на быстрое умывание. Потом она пригладила волосы, перед зеркалом надела чепец и завязала под подбородком помятые ленты. Лукреция осталась довольна своим видом: из нее вышла вполне натуральная француженка. Стуча деревянными сабо, она спустилась в кухню, где маркиз уже сидел за столом, завтракая крутым яйцом. – Сегодня каждому из нас досталось по яйцу, – торжественно объявила мадам Круа. – Я вспомнила, что вчера вечером не проверила одно гнездо. – Вы так добры, мадам, – улыбнулась Лукреция. Она села за стол и взяла ложку. – Я жарю гренки для вашего мужа. Думаю, вы тоже не откажетесь, – сказала гостеприимная хозяйка. – Конечно, не откажусь, – ответила Лукреция. «Сколько времени прошло с тех пор, как я ела их в детстве», – подумала она про себя. Горячий кофе тоже показался ей вкусным. Скоро они уже были готовы снова отправиться в путь. Взглянув на маркиза, мадам Круа воскликнула: – Подождите минутку, у меня кое-что для вас есть. С этими словами она вышла из комнаты и скоро вернулась с парой огромных сапог. Они были заметно поношены, но зато гораздо больше по размеру, чем те, в которые был обут маркиз. – Это сапоги моего мужа, – пояснила мадам. – Ему они уже не пригодятся, но вашему мужу они будут впору. В таких разбитых, как у него, далеко не уйдешь. – А вы уверены, что они больше не нужны? – спросила Лукреция. – Кому они могут потребоваться, кроме моего младшенького? – вздохнула мадам Круа. – Но ему они велики. Придет и выберет себе из тех, что остались ему после братьев. Лишь бы только вернулся! Лукреция, принимая сапоги, сказала: – Благодарю вас… Спасибо вам, мадам, от всего сердца! Я не забуду вашу доброту. Она поставила подарок перед маркизом. Тот уселся на стул и нарочито неуклюже стал снимать сапоги. Лукреция присела перед ним. – Я тебе помогу, – сказала она и ловко стащила разбитый левый сапог. Коснувшись его ноги, она подняла на него взгляд, и их глаза встретились. Взгляд маркиза излучал такую нежность, что у Лукреции перехватило дыхание. В эту минуту ей казалось, что во всем свете у нее нет человека ближе и дороже, чем он. Они без слов, глазами разговаривали друг с другом. Наконец, что-то пробормотав, она натянула на ногу маркиза сапог. С другим он справился сам. Лукреция неожиданно для самой себя почувствовала странную слабость. Силы словно оставили ее, и она с трудом поднялась. – Мадам, позвольте мы вам заплатим за вашу доброту, за то, что вы нас приютили и накормили, и за сапоги, которые так облегчат путь моему мужу, – сказала она. – Мне ничего не надо, – возразила мадам Круа. – Я приняла вас от души, от всего сердца накормила. Что касается вашего мужа, то все в руках Господа. Я буду за него молиться. – Но мадам… – вырвалось у Лукреции. Маркиз коснулся ее рукой, будто бы случайно, и она его поняла. Каким-то образом ему удалось оставить для мадам Круа деньги, которые она найдет позднее, когда их уже не будет здесь. Она подошла к француженке. – Пожалуйста, мадам, молитесь за нас, – сказала она. – Мы оба очень нуждаемся в ваших молитвах. – Обещаю, моя милая, – улыбнулась хозяйка. Поддавшись порыву, Лукреция наклонилась и поцеловала старушку в щеку. – Благодарю, – сказала она. Маркиз тоже кивнул ей на прощание и, шаркая, направился к двери. Выйдя из дома, он еще некоторое время шел неловко, словно спотыкаясь. Потом, удалившись от фермы, оба зашагали обычным шагом и заговорили. – Вы оставили ей денег? – спросила Лукреция. – Под подушкой, – ответил маркиз, – как будто спрятал для надежности, а потом забыл захватить. – Я рада, – сказала Лукреция. – Она была так добра! У нее было такое чувство, что, обмениваясь этими простыми фразами, они говорят друг другу о чем-то ином, несравненно более важном. Но она также чувствовала напряжение маркиза. Наступил самый опасный день: они приближались к морю – и угроза быть пойманными выросла стократ. Глава 9 Лукреция переобулась из сабо в собственные туфли, и маркиз снова повесил деревянные башмаки через плечо, как сделал и накануне. Он был собран и молчалив, часто оглядывался и всматривался в даль, желая избежать встречи с солдатами или даже со случайными людьми, которые могли бы с ними заговорить. Они двинулись напрямик через поля. Через час пути местность изменила рельеф: им стали попадаться невысокие холмы, овраги, небольшие рощицы и перелески. Лукреция почувствовала себя увереннее. Она понимала, как важно не поддаваться унынию, и время от времени пыталась развлечь маркиза рассказами о его мерлинкурских соседях, вспоминала лебедей, поселившихся весной близ Дауэр-хауса. Он, казалось, с удовольствием слушал ее. Однако она понимала, что он сосредоточен на мысли об опасностях, поджидавших их впереди. – Вы думаете, солдаты нас все еще ищут? – спросила его Лукреция. Касаться в разговоре этой опасной темы, может быть, и не стоило, но удержаться от этого вопроса она не могла. – Если лорд Бомонт ускользнул от них и все же добрался до яхты – а я надеюсь, что так оно и есть, – они могут догадаться, что мы как-то с этим связаны. С другой стороны, наше поведение, несомненно, показалось им подозрительным, особенно учитывая тех двоих, которых вы так ловко уложили! – с улыбкой сказал маркиз. – Вряд ли офицер или солдат, охранявший меня, будут гордиться этим фактом. Никакому мужчине не понравится терпеть поражение от женщины, особенно от такой изящной и миниатюрной, как вы! – А вдруг они подумали, что я на самом деле переодетый мужчина? – предположила Лукреция. – Едва ли, – возразил маркиз, глядя на хрупкую фигурку и на прелестное личико с огромными глазами. На ней было крестьянское платье, которое было ей велико. Однако и теперь по сравнению с ней любая женщина казалась бы громоздкой и неуклюжей. Кроме того, Лукрецию отличала какая-то природная грация. Все это никак не укладывалось в образ женщины, способной оглушить мужчину. – А возможно, они подумают, что вся эта история им приснилась, – вдруг сказал маркиз. Лукреция посмотрела на него с изумлением. – Почему это они так подумают? – Потому что такая, как вы, может только присниться. У нее глаза распахнулись еще шире. Это был, без сомнения, комплимент – и ее сердце забилось в радостном волнении. Никогда прежде он не говорил так откровенно и взволнованно. Она чувствовала, что эти слова – нечто большее, нежели принятая в обществе вежливость по отношению к женщине. Раньше он не раз вскользь замечал, что она мило выглядит. Но это было совсем другое. Она не нашлась, что на это сказать. Впрочем, маркиз и не ждал ответа. Он уже озабоченно смотрел на небо и хмурился. – Погода портится! Лукреция подняла голову. На западе небо, затянутое тучами, потемнело, предвещая грядущую непогоду, а возможно, и шторм. – Нашей яхте будет трудно бросить якорь? – спросила она. – Скорее всего, ради безопасности ей придется подойти ближе к утесам, где ее могут заметить, – ответил маркиз. – Впрочем, может быть, моя тревога излишня! Господи! Как же хочется убраться из этой проклятой страны! – Вы так ненавидите французов? – Лукреция в эту минуту подумала о мадам Круа, которая была так добра к ним. Словно прочитав ее мысли, маркиз сказал: – Только не французских крестьян, которые мало понимают, что происходит. Но я питаю ненависть и отвращение к Бонапарту за все те беды и страдания, которые он принес Европе, за тысячи убитых и искалеченных ради удовлетворения своих амбиций. У войны есть славные страницы, Лукреция. Однако не следует заблуждаться: для простых людей ее итог всегда один – истребление и разрушение! – Теперь вы понимаете, что я чувствовала в парижском госпитале, – заметила она. – Но я не могла ненавидеть раненых за то, что они французы. Для меня было неважно, к какой нации они принадлежат. Они были лишь марионетки в руках людей, которые дергали за ниточки. – Однако французская марионетка может убить англичанина, – мрачно заметил маркиз. Лукреция догадалась, что он думает о своих погибших однополчанах и товарищах. Они уже прошли около трех миль. Все чаще на их пути стали попадаться селения и деревушки. Работников на полях также становилось все больше. Время от времени вдали они видели карету, ехавшую по дороге. Маркиз все ускорял шаг, и Лукреции стало трудно за ним поспевать. Они как раз пересекали узкую дорогу, проложенную между двумя полянами, когда впереди показалась повозка. Лошадь шла быстро, ее подгонял молодой парень. Рубаха на нем была просторная, какие носят крестьяне. Но шляпа была щегольски сдвинута набекрень, а под ленточку был вставлен цветок мака. Спрятаться за деревьями или хотя бы перебежать дорогу у них уже не было возможности. Маркиз ссутулился и опустил голову, оба они остановились, пережидая, когда повозка проедет мимо. Но парень придержал лошадь. – Куда идете? – спросил он. – Ваш мужчина, похоже, не в лучшей форме, – добавил он, бросив взгляд на перевязанную голову маркиза. – Мой муж ранен, мсье, – ответила Лукреция. – А направляемся мы в Ле-Пьё. Парень присвистнул. – Далековато! Но я могу вас подвезти несколько миль. Я еду на рынок в Ле-Врето. – Вы очень добры, – неуверенно ответила Лукреция. Бросив короткий взгляд на маркиза, она уловила едва заметный кивок и закончила: – Если это вас не затруднит, мсье, мы будем очень благодарны. Крестьянин не стал слезать, чтобы помочь им забраться. Лукреция изобразила, будто подсаживает маркиза на задок в пустую повозку с высокими бортами. Потом, воспользовавшись возможностью незаметно сунуть ноги в сабо, а собственные туфли спрятать в карман широкого фартука, она забралась сама и села рядом с молодым крестьянином. Усаживаясь, она заметила, что вместо одной ноги у него деревянный протез. – Вы были ранены! – воскликнула она сочувственно. – Да, и потерял ногу, – ответил возница. – Можно сказать, мне повезло, что так случилось, – я смог вернуться домой. Лукреция решила, что парню лет двадцать пять. Краснолицый, веселый, сильный – он имел вполне здоровый вид. И лошадь у него была ухоженная. Лукреция решила, что молодой человек, вероятно, преуспел в своем деле – и хозяйство у него, наверное, крепкое. Француз оглянулся на маркиза, сидевшего к ним спиной. Убедившись, что с ним все благополучно, возница стеганул лошадей. – До Ле-Пьё путь неблизкий, – заметил он. – Вы думаете, вашему мужу он будет под силу? – Он очень изнурен после ранения и долго болел, – ответила Лукреция. – Надеюсь, мы туда все же доберемся, тем более теперь, если вы нам любезно поможете. Молодой француз искоса посмотрел на Лукрецию. – Меня зовут Анри Лешам, – представился он. – Моему отцу принадлежит в округе много земель. Лукреция улыбнулась. – Я так и подумала по вашему виду, да и лошадь у вас отличная. – У нас на ферме есть и получше, – похвастался Анри Лешам. – Я бы с удовольствием их вам показал. – Может быть, я когда-нибудь и смогу их увидеть, – ответила Лукреция. – Но вряд ли мне захочется пройти это расстояние пешком во второй раз. – Да я и сам могу приехать за вами, – предложил Лешам. Интерес парня к молодой женщине был очевиден. – У вас, наверное, много работы, мсье. – Лукреция сделала робкую попытку осадить молодого человека. – И как на всякой ферме во Франции, вам недостает рабочих рук. – Что верно, то верно! – подхватил Анри Лешам. – Но я хозяйский сын, и у меня бывает выходной, когда я сам захочу. Я хотел бы снова увидеться с вами, мадам. – Помолчав, он спросил: – А как вас зовут? – Мадам Бове, – представилась Лукреция. – Родители моего мужа живут в Ле-Пьё, поэтому мы и идем туда: у них он сможет как следует отдохнуть и поправиться. – Удачи ему! – пожелал Анри Лешам. Потом он спросил приглушенным голосом: – А вы его любите? – Да, очень люблю! – воскликнула Лукреция. – И вы не можете себе представить, как я за него тревожусь! – Выстрел в голову – это очень плохо, – посочувствовал Анри Лешам. – Я видел, как люди сходили с ума и начинали бредить даже после легкого ранения в голову. А вдруг он никогда не поправится? – Он обязательно поправится! – с жаром воскликнула Лукреция. – Врачи говорят, что это его состояние временное. Ему нужны только тишина и покой – и он скоро придет в себя. – Он как будто плохо соображает, – заметил Анри Лешам. – Ну, он пока не может говорить, но он все видит и понимает, что происходит. – А он поймет, если мы с вами немного развлечемся? – понизив голос, спросил Анри Лешам. – Конечно, он все поймет! – предостерегла Лукреция. – Тут вчера до меня один мужчина пытался дотронуться, и он его чуть не убил. Он очень сильный, а если его рассердить, то так свирепеет! Анри Лешам насупился. На некоторое время его внимание переключилось на дорогу. А потом он тихо предложил: – Давайте мы с вами кое-что придумаем, вы и я. Лукреции происходящее поначалу казалось скорее забавным. Парень, должно быть, был местным донжуаном и привык к тому, что девушки за ним бегали. Ему и в голову не приходило, что на его ухаживания кто-то может не ответить. – Боюсь, это будет слишком сложно, – твердо сказала она. – Я, наверное, все же смогу убедить вас изменить свое мнение, – не желал отступать Лешам. Лукреция молчала. – А вы из каких мест будете? – продолжал допытываться он. – Вы слишком хорошенькая для девушки из Бретани. Мы здесь такие крепкие парни, девушки находят нас даже красивыми. А сами они… не на что и посмотреть! Я это понял после того, как побывал в Париже. – А когда вы были в Париже? – спросила Лукреция, в надежде переключить его внимание на другую тему. В ответ девушка услышала длинную историю о том, как Лешам провел несколько месяцев в Париже, когда проходил там обучение со своей частью. Он с азартом рассказывал о приключениях и любовных успехах в довольно скабрезном тоне. Пока он разглагольствовал, Лукреция следила за дорогой. Между тем они приближались к деревне, в которой, как она поняла, и был рынок. Солнце стояло в зените, со времени их раннего завтрака прошло немало времени. И Лукреция наконец решилась прервать разглагольствования Анри Лешама. – Как вы любезны, что подвезли нас на такое большое расстояние, – прервала она его россказни о победах над слабым полом. – Я вот спрашиваю себя, не слишком ли я злоупотреблю вашей добротой, если попрошу вас, когда мы подъедем к рынку, купить нам хлеба и головку этого вкуснейшего камамбера. – Взглянув на него, она поспешно добавила: – Мы за все заплатим. – Конечно, я куплю все, что пожелаете, – ответил Лешам. – Я готов многое для вас сделать, вы только скажите! Лукреция сочла за лучшее кокетливо улыбнуться молодому человеку. – Нам бы только добраться до Ле-Пьё, – сказала она. – А там, как знать, может, возьму да вернусь. – Я буду ждать, – заверил Анри. – То есть если я сам прежде не выберусь к вам в Ле-Пьё. Даже не утруждайте себя давать мне адрес. Я просто спрошу первого встречного, где живет самая красивая девушка в округе. – Замужняя женщина, – поправила Лукреция. – Я вам вот что скажу – вы на него попусту тратите время, – уверенно заявил Анри Лешам, кивком головы указывая на маркиза, сидящего у него за спиной. – Почему бы нам с вами не повеселиться? Я вас могу такому научить, о чем он и понятия не имеет. Не сомневайтесь, будете довольны. – Вам пора найти себе жену, – оборвала его Лукреция. – Наверняка найдется много девушек, желающих выйти за вас замуж. – Да уж точно, что много! – согласился Анри Лешам. – Всем им хочется выйти замуж за плодородные акры моего папаши! Но я не такой простак, я не возьму невесту без большого приданого. Это куда важнее смазливого личика, когда речь идет о женитьбе. – Вы очень благоразумны, – заметила Лукреция, подавляя желание рассмеяться. Между тем они подъехали к деревне. Торговля на рынке была в самом разгаре. На площади за прилавками торговали женщины, одетые, как и она, в красные камлотовые жакеты, светлые передники, белые чепцы с оборками и деревянные башмаки. Они продавали яйца, масло, сыры, птицу, овощи. Весь товар женщины принесли на рынок из окрестных селений, пустившись в долгий пеший путь еще затемно. – А вы почему ничего не привезли для продажи? – спросила Лукреция, когда Лешам придержал лошадей, чтобы пробраться через толпу крестьян, запрудивших рыночную площадь. – А я приехал сюда покупать, – похвастался он. – И в кармане у меня уйма денег. Ловкий человек всегда найдет способ заработать, хоть бы и в военное время. – Рада это слышать, – сухо заметила Лукреция. – Во Франции сейчас многие живут в нужде. – В нужде живут дураки, а умные богатеют. Вот, например, я! – с гордостью произнес Лешам, останавливая лошадь на краю рынка. – Подержите поводья, а я пойду погляжу, что бы вам купить, – сказал он. – Кобылка у меня молодая и резвая, ее без присмотра не оставишь. – Не беспокойтесь, Анри, – улыбнулась Лукреция. – А вам раньше-то доводилось иметь дело с лошадьми? – спросил ее Лешам. – Очень часто, – заверила Лукреция. – Не волнуйтесь, я с ней справлюсь. – Я скоро, – пообещал парень. – Куплю сперва, что вам нужно. Вы ж просили хлеба, сыра, масла, правда? А уж потом займусь своими делами. У Лукреции закралось подозрение, что дела у него какие-то темные. Он ловко перелез через высокий борт повозки, посторонний человек и не догадался бы, что у парня нога деревянная. Теперь, когда Лешам встал во весь рост, оказалось, что он выше, чем она ожидала. Лукреция наблюдала за тем, как он уверенно вышагивает по рынку. Развевающиеся кудри, самодовольный взгляд, которым он обводил окружающих, горделивая осанка делали его очень похожим на петуха, прогуливающегося по двору. Оказавшись на рынке, Анри Лешам приметил своих знакомых: кого-то он окликал, кому-то издали махал рукой. Лукреция видела, что он сначала остановился у прилавка, за которым женщина продавала длинные багеты, на вид очень аппетитные. Лукреция даже вообразила, как она откусывает душистый хлеб. Из мужчин здесь были только древние старики или мальчишки. Ребята гоняли по рынку, толкались, дрались, вертелись под ногами, мешая старшим, которые покрикивали на них. Внимание Лукреции привлекли козы. Забившись в угол загона, они жалобно блеяли, словно звали кого-то. Рядом находился другой загон – с овцами. Те без единого звука жались друг к другу. Рынок был шумный и красочный, как и все подобные деревенские рынки. Лукреция с интересом разглядывала народ, когда маркиз, сидевший у нее за спиной, вдруг негромко сказал: – Трогайте! Она удивленно обернулась, полагая, что ослышалась. Маркиз, сидя неподвижно в повозке, резко приказал: – Делайте, что вам велят, быстро трогайтесь! Она было открыла рот, чтобы возразить, а потом увидела то, что успел раньше заметить маркиз: через толпу пробирались солдаты. Видно было, что они пришли на рынок не за покупками. Лукреция натянула поводья, слегка стеганула лошадь кнутом. И они немедленно тронулись, да так быстро, что людям пришлось торопливо расступаться в стороны и выхватывать детей из-под копыт. Вслед им неслись возмущенные крики. Лукреции показалось, что она расслышала среди них голос и Анри Лешама, но она не оглянулась. – Не останавливаться, – приказал маркиз. Деревня была небольшая, и вскоре она уже осталась позади. Тогда маркиз перебрался вперед и взял поводья из рук Лукреции. Хлестнув лошадь, он перевел ее в галоп. Деревянная повозка, тарахтя, понеслась по ухабистой дороге. Они ехали быстро, так что вряд ли кто мог их догнать. – Вы встревожились из-за солдат? – спросила она. – Они искали дезертиров, – пояснил маркиз. – Мне следовало предвидеть, что они должны дежурить на каждом рынке. – Но они бы подумали, что вы ранены. – Все равно они стали бы задавать вопросы, а, как вам известно, у меня нет документов, – возразил маркиз. – Бедный Лешам! Вот как мы ему отплатили – лишили лошади и повозки, – вздохнула Лукреция. – Похотливый молодой хряк! – гневно воскликнул маркиз. – Он это заслужил! Лукреция улыбнулась. – Разве это не черная неблагодарность? Он же пошел купить нам еду. – Я прекрасно слышал ваш разговор, – строго заметил маркиз. – В подобном путешествии от вашей красоты одни неприятности, Лукреция. – Вы не очень-то любезны, – обиделась девушка. Маркиз ничего не ответил. Он то и дело оглядывался назад. И хотя они поднимали за собой облако пыли, было видно, что погони за ними не было. – Мы можем лишь поблагодарить Бога, что в этой части страны армия не конная, – сказал маркиз. – Хотя, конечно, лошадей во Франции осталось очень мало. Бонапарт всех их забрал на войну. – Мы поедем до Ле-Пьё? – спросила Лукреция. – Нет, это может быть опасно, – ответил маркиз. – Если Лешам скажет солдатам, что мы направлялись в Ле-Пьё, они решат, что именно там нас ждать не стоит. – Я понимаю вашу логику, – кивнула Лукреция. Они проехали мили три. Дорога круто повернула на юг. Маркиз остановил лошадь. – Я хочу, чтобы вы спрыгнули с повозки, не оставив на дороге никаких следов. Сможете? – Конечно! – воскликнула Лукреция, глядя на зеленую траву, окаймлявшую дорогу. – Очень хорошо, – кивнул маркиз. – Как только будете готовы, прыгайте! Лукреция разулась, прыгнула и благополучно приземлилась на обочину, поросшую травой. Маркиз привязал поводья к передку повозки и тоже спрыгнул. Он слегка тронул лошадь кнутом и, когда она тронулась, забросил кнут в повозку. Лукреция посмотрела на колеи в мягком грунте дороги и поняла, для чего они предприняли эти меры предосторожности. Их преследователи, если они будут, двинутся за повозкой. – На это я и рассчитываю, – подтвердил ее догадку маркиз. – А теперь мы снова пойдем пешком. Наденьте свои туфли, а деревянные башмаки отдайте мне. И они снова отправились в путь пешком. – Жаль, что мы сбежали, так и не поев, – со вздохом заметила Лукреция. – Я могу показаться обжорой, но я ужасно голодна. – Сочувствую, – сказал маркиз. – Но я поступил глупо, заехав в деревню. Мне следовало знать, что это будет небезопасно. – Вы же не могли знать, что на рынке будут солдаты, – возразила Лукреция. – Солдаты – всюду, – резко сказал он. – И мне следовало это помнить. Бонапарт отчаянно нуждается в людях, он призывает семнадцатилетних мальчиков, он забирает в армию любого мужчину, чтобы поставить под ружье. – А почему он нарушил перемирие? – спросила Лукреция. – Разве он получил мало? Ему принадлежит вся Европа! – Но не Англия! – воскликнул с горячностью маркиз. – Он не успокоится, пока не повергнет нас, а этого никогда не будет! – Надеюсь, что так, – сказала Лукреция несколько неуверенно. Маркиз шагал очень быстро, и дальше она предпочла идти молча. Она понимала, что он хочет как можно дальше уйти от Ле-Врето. Но в душе Лукреция сокрушалась, что они не смогли продолжить путь на повозке. Она сбила себе ноги и с состраданием подумала о том, что же испытывает маркиз. Ему-то еще хуже в сапогах не по размеру. Но она утешала себя тем, что в сапогах, которые дала мадам Круа, ему все же идти гораздо удобнее. А они все шли и шли. Лукреция не могла думать ни о чем, кроме еды. У нее было такое ощущение, что ее желудок сжался и усох. Она стала вспоминать все деликатесы, все вкусные блюда, которые бездумно поглощала прежде. Как мало она ценила еду раньше! Гренки, которыми она завтракала этим утром, казались ей куда вкуснее, чем заливное из перепелов, подававшееся на званых обедах, или нежнейшая телятина с грибами – излюбленное блюдо ее отца. Она припомнила и румяного жареного поросенка, которого всегда подавали в качестве особого угощения на Рождество. И это блюдо сейчас уступало простому поджаренному хлебу. «Если уж я так хочу есть, то как же должен быть голоден маркиз! Он такой большой, и ему надо куда больше еды для поддержания сил». Они нашли источник с ключевой водой и утолили жажду. Но маркиз не стал задерживаться, и они продолжали путь, направляясь к лесу. Там, в стороне от полей и дорог, они должны были найти себе приют на ночь. Небо делалось все темнее, и вдруг на них обрушились порывы холодного ветра и струи дождя. Лукреции хотелось надеяться, что дождевые тучи пришли с моря. Она пыталась понять, не чувствуется ли в воздухе привкуса морской соли. Ей показалось, что она даже ощущает запах моря. Они преодолели большой путь, и до Ле-Пьё, вероятно, было уже недалеко. Но она не стала задавать вопросы маркизу. Поставив себя на его место, она решила, что ее бы рассердило, если бы она пыталась найти верную дорогу, а ей беспрестанно докучали бы дурацкими вопросами. Они с трудом передвигали ноги по отяжелевшей от влаги земле: то, что раньше было пылью, превратилось в грязь. Дождь шел не переставая. – Я бы мог отдать вам свою куртку, но в этом случае мой вид в этой рубашке с короткими рукавами был бы весьма подозрительным, – сказал маркиз. – Конечно, спасибо вам за заботу, но предлагать мне ваш мундир глупо, – возразила Лукреция. – Мой жакет достаточно теплый, но от такого дождя что угодно промокнет – и на вас, и на мне. – Радует лишь одно: французы не любят дождь. Французский солдат постарается его избежать любой ценой, – сказал маркиз. – Будем надеяться, что вы правы, – сказала Лукреция. Они поднялись на холм, поросший деревьями и густым кустарником. Дойдя до вершины, они увидели, что противоположный склон не такой зеленый. У подножия холма начиналась безлесная равнина. В тот момент, когда они уже выходили из леса, чтобы следовать через открытую местность, маркиз заметил, что по дороге в их направлении движется группа солдат. Он быстро увлек Лукрецию назад, в тень деревьев. Когда солдаты были уже близко, они оба углубились в заросли кустарника и припали к земле. Это был отряд из четырех солдат и капрала. Лукреция, дрожа от испуга, схватила маркиза за руку. Он сжал ее пальцы с такой силой, что Лукреция едва не вскрикнула. Когда солдаты подошли еще ближе, она затаила дыхание. Однако они явно были не на задании, не в разведке, не искали чужих, а лишь направлялись к только им известному месту назначения. Маркиз вздохнул с облегчением. – Они ушли, – прошептала Лукреция. – Придут другие, – заметил маркиз. – Я вас предупреждал: ближе к побережью французы будут настороже. Преодолев еще две мили, они поднялись на невысокий холм, откуда наконец увидели в отдалении море, сливающееся с горизонтом. У Лукреции заблестели глаза. Повернувшись к маркизу, она воскликнула: – Мы это сделали! Мы добрались до моря! – Пока еще нет, – охладил ее энтузиазм маркиз. Но Лукреция поняла по выражению его лица, что он тоже почувствовал облегчение. – Мы должны быть теперь особенно осторожны! – предупредил маркиз. – Нам нельзя быть на виду, а местность здесь по большей части открытая. Однако они постепенно приближались к морю, и в душе Лукреции пробуждалась надежда, хотя идти становилось все труднее. Вначале под ногами был песок, в котором вязли ноги. Потом на смену песку пришла каменистая почва, по которой Лукреции было больно ступать в туфлях на тонкой подошве. Облака как будто бы опустились еще ниже, небо впереди было темное, зловещее. Дождь, шедший непрерывно, перерос в ливень. Лукреция промокла до нитки. Она чувствовала, как по всему телу стекает струйками вода. У маркиза вид был не лучше. Косой дождь бил им в лицо, видимость была очень слабая, и временами они шли почти вслепую. Хотелось закрыть глаза и замереть на месте – а там будь что будет! Маркиз взял Лукрецию за руку и почти тащил ее за собой. И так они пробирались, позволяя себе немного расслабиться лишь тогда, когда вступали в рощицы, изредка попадавшиеся по пути. Лукреции казалось, что теперь всякие предосторожности излишни. Даже если кто-то стал бы осматривать местность в подзорную трубу, заметить что-нибудь, кроме этой серой стены дождя, было невозможно. Спустя некоторое время в голове Лукреции уже не было никаких мыслей. Сил у нее хватало только на то, чтобы поднимать и переставлять ноги. Левая нога – правая – левая – снова правая! Временами ей казалось, что мозг ее едва справляется с тем, чтобы отдавать команду ногам. Она озябла, дождевые струи, стекавшие у нее по спине и по груди, были холодные, словно ледяные потоки, сбегающие с покрытых снегом горных вершин. Нижние юбки прилипли к ногам. Ветром у нее с головы сорвало чепец. Маркиз этого даже не заметил, а у нее не было сил вернуться и его подобрать. Им приходилось заставлять себя идти вперед, преодолевать силу встречного ветра, порывы которого иногда были такими сильными, что путники не могли сделать и шагу вперед. Двигаться было просто невозможно. Левая нога – правая – левая – снова правая! Лукреции казалось, что дальше она уже не в состоянии идти. Было такое ощущение, что они пробиваются сквозь стену из воды. Дождь бил в лицо со всей яростью, и ноги, казалось, перестали ее слушаться. Маркизу приходилось тянуть ее за собой с еще большей силой. Споткнувшись о камень, она, вскрикнув, упала, едва не угодив лицом в жидкую грязь. Она почувствовала, что подняться уже не в силах. И лежа там, холодная и промокшая, не в состоянии думать или говорить, она вдруг почувствовала, как маркиз поднял ее на руки. Она уткнулась лицом ему в плечо. – Простите… я, – едва пролепетала она. – Я сейчас… я сейчас… все будет в порядке… – Но эти слова прозвучали скорее как стон, как просьба о пощаде. – Тише, тише! – Маркиз только крепче прижал ее к себе. Сделав усилие, Лукреция обвила руками его шею и замерла. Она вспомнила, что слышала раньше, что нести человека в такой позе легче. На секунду она будто отключилась и потерялась в бесконечном темном туннеле. «Я пойду сама», – опомнившись, хотела она сказать маркизу, но слова так и не слетели с ее уст. Она лишь испытывала облегчение от того, что ей не нужно переставлять ноги, и еще от того, что маркиз крепко прижимает ее к груди. «Я слышу, как бьется его сердце», – подумала девушка. Потом, спрятав лицо у него на плече, так что дождь больше не бил ее по щекам, она забылась. Лукреция медленно открыла глаза. В первую секунду она не могла сообразить, где находится. Этот низкий потолок, белые стены казались как будто знакомыми, однако она не могла вспомнить, где их раньше видела. Потом она поняла, что лежит в постели – на яхте. Она зажмурилась, полагая, что ей снится сон. Вновь открыв глаза, она повернула голову и заметила рядом со своей кроватью часы. Они показывали половину первого. «Этого не может быть! – подумала Лукреция. – Я не могла проспать так долго». Иллюминаторы были закрыты занавесками, но сквозь них пробивалось солнце. На полу возле кровати лежали два полотенца, а в углу каюты валялась груда одежды – промокший красный камлотовый жакет и хлопчатобумажная юбка. Она была спасена! Им все удалось! Они добрались до яхты! Минуту она чувствовала, что не может ни о чем думать, даже радоваться не может. Она в изнеможении сомкнула веки. Потом, вновь широко открыв глаза, Лукреция убедилась, что не ошиблась. Она действительно находилась в роскошном помещении на яхте маркиза, и теперь она в безопасности. Она старалась вспомнить, что произошло, но единственное, что ей удалось вызвать в памяти, – это дождь и ветер, сбивающий с ног, и то, как она упала, а маркиз взял ее на руки! Все остальное оставалось как бы за завесой тумана. Как же она могла проспать последний отрезок их пути? Или она была без сознания? Лукреция попыталась восстановить в памяти случившееся. Должно быть, маркиз сумел добраться до берега. Как же ему трудно было спускаться по камням с ней на руках! Но он с этим справился и нашел в условленном месте шлюпку с ожидавшими его британскими матросами. И их подобрали и доставили на яхту. Как могла она так долго оставаться без сознания? Как могла не узнать, что они одержали победу, что им удалось ускользнуть от французов, когда шансы на успех были так малы? Маркиз совершил настоящий подвиг: пробился через неприятельскую территорию, избежав повторного ареста. И вот теперь они благополучно возвращаются в Англию. «Яхта стоит, и не слышно плеска волн. Мы, наверное, теперь в порту, – подумала Лукреция. – Интересно, где именно?» Однако она была еще слишком слаба, чтобы встать и попытаться это узнать. Она все еще пребывала в полусне. Потом сознание стало к ней возвращаться, и она припомнила совершенно отчетливо, как они бежали с рыночной площади в чужой повозке, как, прячась среди деревьев, следили за проходящими мимо солдатами, и, наконец, те ужасные и изнурительные последние мили пути, когда их хлестал дождь и бил ветер. «И все же все эти тяготы и лишения, похоже, оказались для нас благом», – подумала Лукреция. Французы, патрулировавшие береговую линию, наверняка постарались укрыться от ливня. Поэтому маркизу и удалось беспрепятственно добраться до ожидавшей его шлюпки. «Я в безопасности, я снова в Англии! Я дома!» И вдруг Лукреция осознала: приключение закончилось. Она почувствовала непреодолимое желание узнать, что именно произошло. Она скинула одеяло и поняла, что лежит совершенно обнаженная! Она замерла, кровь застучала в висках, краска залила лицо. Раздеть ее, вытереть и уложить в постель мог только один человек! Она решительно встала, хотя ноги ее еще плохо слушались, и, подойдя к иллюминатору, раздвинула занавески. Да, они были в порту. Ей показалось, что это Пул, где и началось их путешествие. Так она простояла несколько секунд, оглядывая то, что было видно в иллюминатор, а потом снова задернула занавески. Она не хотела смотреть, ей не хотелось видеть знакомый английский берег. Потом Лукреция подошла к комоду, стоявшему в углу каюты, достала оттуда ночную рубашку и надела ее. Потом в другом ящике она нашла легкую накидку. Набросив ее на плечи, она вернулась в постель. Только она взялась за колокольчик, чтобы позвонить, как в дверь постучали. Лукреция откинулась на подушку, натянула одеяло до подбородка и, волнуясь, крикнула: – Войдите! Она надеялась, что увидит маркиза, однако это был всего лишь главный стюард по имени Джарвис, прослуживший на яхте много лет. – Доброе утро, миледи, – начал он. – Мне послышалось, что вы встали. Его светлость велел подать вам обед, как только вы проснетесь. – А с его светлостью все в порядке? – спросила Лукреция. – Как говорится, бодр, как молодой моряк, миледи! – ответил Джарвис. – Его светлость проспал как убитый двенадцать часов. Он поставил поднос с едой на тумбочку перед кроватью. – Съешьте горячий суп, миледи. Его светлость всегда ест такой, когда возвращается после подобного похода. И еще омлет с цыпленком. Его светлость заказал его специально для вас. Он также надеялся, что вы соблаговолите выпить бокал вина. – А где же он сам? – с тревогой в голосе спросила Лукреция. – Он на берегу, миледи, с лордом Бомонтом и молодым джентльменом. Они спешили вернуться в Лондон на встречу с принцем Уэльским, и его светлость отправился с ними, чтобы помочь подготовить эту поездку. – Шлюпка подобрала их в заливе Сен– Пьер? – Да, миледи. Они рассказали нам, как вас с его светлостью задержали солдаты. Мы так волновались, так тревожились за вас! Но боялись мы, слава богу, напрасно. Его светлость в своем духе! Он каждый раз находит способ перехитрить этих французишек! Он для них слишком умен, это факт. Лукреция слушала с широко открытыми глазами. Ласковым тоном, каким няни говорят с маленькими детьми, стюард сказал: – Давайте-ка, миледи, поедим супчик, пока он горяченький. Лукреция послушно стала есть и почувствовала, как к ней возвращаются силы. Пока она ела омлет, запивая его вином из бокала, стюард подобрал влажную одежду и полотенца с пола каюты. – Миледи, его светлость хочет, чтобы вы полежали до ужина и отдохнули как следует. Он надеется, что ваша светлость окажет ему честь и присоединится к нему за ужином, – сказал Джарвис. – А до тех пор он не хочет меня видеть? – спросила Лукреция. – Думаю, что нет, миледи. Как только его светлость вернется, наша яхта должна будет отойти немного южнее и пристать в особом месте на побережье. Его светлость сам вам все расскажет. Джарвис взял поднос. – Так что, миледи, послушайте моего совета, отдохните, пока есть такая возможность. Его светлость-то сильный, как лошадь. Он каждый раз возвращается совсем разбитым и усталым, а потом отоспится – и как ни в чем не бывало может снова наслаждаться жизнью. А ваша светлость не так выносливы. И кто бы мог ожидать, что вы все это выдержите? Он улыбнулся ей доброй отеческой улыбкой, вышел из каюты и прикрыл за собой дверь. Лукреция уткнулась лицом в подушку и неожиданно для самой себя расплакалась. Глава 10 – У меня ничего не получилось! – рыдала Лукреция. Она чувствовала, что маркиз одержал бесспорную победу, благополучно доставив их домой. Она же сама потерпела бесславное сокрушительное поражение. Два дня и две ночи они провели вместе, а казалось, что прошла целая жизнь. И все это время Лукреция надеялась, что как-нибудь покорит его, поймет, что он ее полюбил – хоть чуть-чуть. Но эту битву она определенно проиграла. И что теперь у нее было? Будущее рисовалось Лукреции безрадостным и полным страданий. У нее было такое чувство, что она вновь оказалась за закрытыми воротами Мерлинкура и у нее не осталось никаких шансов попасть внутрь. Рыдая, она теперь горько сожалела о том, что не позволила маркизу провести с ней ночь после свадьбы. Она не помнила точных слов, но смысл их не забыла: прежде чем заняться любовью с ней, мужчина должен полюбить ее тело, ее сердце и ее душу. Именно такова была ее любовь к маркизу, а он, он никогда не испытает к ней того же чувства! Так она думала в глубоком отчаянии. Однако, если уж ему довелось стать ее мужем без любви, она могла хотя бы испытывать это чудо – трепетно ощущать прикосновения его сильных рук, ласкающих ее тело! «Но его даже мое тело не волнует», – с горечью сказала себе Лукреция. Прошлой ночью он раздел ее, снял с нее мокрую одежду, обтер полотенцами, уложил в кровать. И оставил ее! «Если бы он меня поцеловал, то я очнулась бы, даже если б была мертва!» – подумала она. Так нет же! Для него она явно была женщиной, не стоящей внимания! Она была лишь обузой – женщина, которая его не интересовала, даже чисто физически! – И все же я люблю его… Я его люблю… Я его люблю! – рыдая, повторяла несчастная Лукреция. Единственным воспоминанием, остававшимся у нее от этой пародии на брак, был тот поцелуй, который он запечатлел на ее губах, чтобы заставить ее замолчать. Да еще тот невероятный момент, когда, присев на колени перед ним, она посмотрела ему в глаза и заметила в них то выражение, которое потрясло все ее существо до самой глубины. Однако как же она ошиблась, подумав, что эти мгновения что-то значили! Она потерпела фиаско! Она его потеряла! Из глаз Лукреции полились потоки слез, все ее тело сотрясали рыдания, и она плакала до полного изнеможения. Вконец обессилев, она уснула. Лукрецию разбудил Джарвис, который вошел в каюту, чтобы приготовить ей ванну. – Простите, что тревожу, но я пришел разбудить вас, миледи, – сказал он. – Уже семь часов. Лукреция села на постели. – Семь часов! – воскликнула она. – Так поздно? Не может быть! – Однако это так, миледи. Его светлость не хотел вас раньше беспокоить. Все еще не веря, что Джарвис говорит правду, Лукреция посмотрела на часы. Выходило, что она проспала еще почти семь часов. Хотя она по-прежнему была в плену своих сомнений, она чувствовала себя гораздо бодрее. Когда Джарвис вышел из каюты, она встала с постели и подошла к зеркалу. При виде своего отражения она вскрикнула от ужаса! Она увидела несчастное осунувшееся лицо с темными кругами под глазами. Она умылась сначала горячей водой, потом холодной. Потом она намазала веки маслом с ведьминым орешником, чтобы снять припухлость. После этого она искупалась в душистой ванне, а когда вышла из воды, то почувствовала, что от ее усталости не осталось и следа. Она решила, что использовать косметику, которую подобрал ей Одровски, нет никакого смысла. «Маркиз наверняка не обратит никакого внимания на мой внешний вид», – с грустью подумала она. Как сказал Джарвис, маркиз был готов «снова наслаждаться жизнью». А это означало, что он теперь думает о леди Эстер, жаждет встречи с ней! Это самое жестокое унижение для Лукреции! Однако она все же не хотела показать маркизу, как она на самом деле несчастна. Поэтому она стала очень тщательно наносить мази, крем и притирания, которые предусмотрительно захватила в плаванье. Однако, несмотря на все старания, она и сама чувствовала, что в ее взгляде не было больше блеска. Она и вправду утратила всякую надежду! Когда Лукреция была уже готова надеть вечернее платье, она открыла большой гардероб, встроенный в стену каюты. В нем была целая коллекция великолепных нарядов, специально созданных для нее, чтобы она могла достойно создать образ искушенной и опытной светской дамы. Ей почему-то стало невыносимо их видеть. И она даже помыслить не могла о том, чтобы надеть одно из них. Эти платья, как и вся ее напускная многоопытность, не уберегли ее от поражения. И она выбрала простое синее платье под цвет своих глаз. Платье было классического «греческого» покроя. Предполагалось, что она будет надевать его с роскошными сапфирами, доставшимися ей от матери. Но Лукреция даже не стала открывать шкатулку с драгоценностями. В этот момент всякие украшения, всякая попытка привлечь внимание к своей внешности вызывали у нее неприязнь. Не стала она и причесываться так, как рекомендовал ей Одровски, чтобы выглядеть старше и соблазнительнее. Вместо этого она разделила волосы на прямой пробор, собрала в пучок и скрепила заколкой. Накинув на плечи синий шарф в тон платью, она вышла из каюты и направилась в салон. Маркиз уже ждал ее. Открыв дверь, Лукреция почувствовала, как гулко забилось ее сердце. Господи, как же она могла забыть, какой он красивый, какой элегантный?! С белоснежным шейным платком, в рубашке с рюшами, в идеально сидящем вечернем костюме он был совсем не похож на того мужчину, что еще вчера брел рядом с ней в грязном и разодранном французском солдатском мундире. Встретившись взглядами, они на несколько мгновений молча замерли, стоя друг против друга. Лукреция не сознавала, что в этом платье глубокого синего цвета, с волосами, зачесанными назад, с открытым высоким лбом, она больше, чем когда-либо, была похожа на сошедшую с полотна итальянского мастера юную мадонну, которую в ней увидел маркиз, войдя в ее спальню в ночь после свадьбы. – Вы хорошо отдохнули? Его голос, низкий и звучный, вызвал в ней трепет. Она сделала шаг навстречу маркизу. – Мне неловко, что я так долго проспала… – едва выговорила она. Он улыбнулся ей, и Лукреции показалось, что засияло солнце. – Если вы так же голодны, как и я, нам лучше сойти на берег. – На берег? – переспросила она. – Подойдите, посмотрите сюда, – позвал ее маркиз. Он проводил Лукрецию на палубу, и она вскрикнула от удивления. Когда она вставала, чтобы принять ванну, то даже не заметила, что яхта не движется, она была так несчастна, так погружена в свои безрадостные мысли, что даже не проявила никакого любопытства. А теперь она увидела, что они бросили якорь в маленькой гавани. Практически это была бухточка, затерявшаяся среди скал. Они сошли по трапу на узкую каменную пристань. Склон зарос рододендронами и азалиями. Он был похож на пестрый ковер, поражавший изобилием и разнообразием красок. Алые, желтые, пурпурные, белые, розовые цветы завораживали взгляд. Их нежнейшее благоухание смешивалось со свежим ветерком, дувшим с моря. Наверху на склоне Лукреция заметила дом. Ей показалось, что он похож на греческий храм – белоснежные колонны сверкали в лучах вечернего солнца. – Чей это дом? – спросила Лукреция. – Мой, – ответил маркиз. Заметив ее удивленный взгляд, он добавил: – Это мое тайное убежище. И тогда Лукреция догадалась, что именно здесь маркиз прятался во время одной из своих тайных вылазок во Францию. Это было безопасное пристанище для его яхты. В этом месте можно было пересечь Ла-Манш, оставаясь незамеченным французскими кораблями, которые патрулировали побережье лишь по определенным маршрутам. Маркиз не стал ничего объяснять, он молча повел ее вверх по высокой каменной лестнице. В зарослях жужжали пчелы, над цветами порхали разноцветные бабочки. Восхитительно красивый дом на самом деле был больше, чем показалось Лукреции, когда она смотрела на него снизу. За колоннами с галереи открывался великолепный вид на море. На ступенях в больших бронзовых вазонах цвели лилии, у подножия лестницы источал аромат душистый жасмин. Маркиз провел Лукрецию в прохладный холл. Оттуда они перешли в овальную столовую, полную таинственного приглушенного света, исходившего от свечей в серебряных канделябрах, стоявших на столе, накрытом к ужину. – Джарвис сказал мне, что вы едва притронулись к еде днем, – заметил маркиз. – Думаю, что эти блюда пробудят ваш аппетит. За столом прислуживали Джарвис и стюарды с яхты. Ужин состоял из множества перемен. Вначале Лукреция ела, утоляя голод, но потом, насытившись, она смаковала деликатесы и восхитительные соусы, оценила прекрасную сервировку и вид поданных блюд. – У вас превосходный повар, – заметила она. Маркиз рассмеялся. – Рискну вам признаться, это женщина, и притом француженка! – Француженка?! – воскликнула Лукреция. – Она замужем за англичанином, – объяснил он. – Я вывез из Франции Ньюмэна с женой в одну из первых своих экспедиций. Им повезло: Ньюмэн, как британский подданный, непременно был бы интернирован. В мое отсутствие они присматривают за домом. А когда я здесь, они, как вы видите, балуют меня деликатесами, которые можно найти только по ту сторону Ла-Манша. В глазах маркиза загорелась озорная искорка. – Скажу честно, я привез из Франции вино, которое вы сейчас пьете, и не заплатил за него пошлину. Согласитесь, что оно великолепно. – Осторожнее, а то вас арестуют за контрабанду, – с напускной тревогой предупредила его Лукреция. – Уверен, что вы меня спасете и мне не придется болтаться на виселице, – парировал маркиз. Лукреция улыбнулась. Продолжая разговор, она поняла, что маркиз специально старается развеселить ее. Он рассказал ей о некоторых своих уловках, с помощью которых ему удавалось перехитрить французов, о том, как он организовал побег из Франции десятков англичан, мужчин и женщин. Он с явным удовольствием похвастался тем, что его ни разу не поймали. Маркиз описывал свои приемы маскировки и переодевания. Лукреция была поражена его изобретательностью и мастерством, с которым он говорил на том или ином французском диалекте. Ему было достаточно лишь изменить выражение лица – и блестящий аристократ превращался в смиренного клерка, солидного предпринимателя или мелкого буржуа. Его талант перевоплощения был несомненен. Лукреция прежде не видела его таким оживленным. Она и не догадывалась, что он может быть таким по-мальчишески беззаботным и веселым. Когда наконец стюарды покинули столовую, оставив на столе только четыре зажженных свечи, маркиз откинулся на спинку стула и взял в руки бокал. Он предложил Лукреции попробовать вино, которое, по его словам, делали монахи одного из монастырей на юге Франции. – Наверное, лорд Бомонт счастлив, что благополучно вернулся в Англию, – заметила она. – Да, он был весьма благодарен. И я знаю, как будет доволен премьер-министр: ему очень хотелось, чтобы лорд вернулся. Они оба замолчали. Потом Лукреция, поколебавшись, решилась спросить: – Вам придется возвращаться, чтобы забрать кого-то еще? Задавая этот вопрос, она напряглась. Ей была невыносима сама мысль о том, что маркиз снова может оказаться в опасности. Она не сомневалась, что как бы ни умоляла она маркиза, больше он никогда не разрешит ей сопровождать его в этих опасных путешествиях. «Как я это вынесу? – задавала она себе безмолвный вопрос. – Оставаться дома, знать, что в любую минуту его могут схватить, отвезти в Париж, где он предстанет перед трибуналом. А что, если его расстреляют?» Маркиз, пригубив бокал, ответил: – Маловероятно, что мои услуги понадобятся для спасения других пленников. Лорд Бомонт убеждает меня, что возможности побега теперь ни у кого не осталось. Французам не нравится, когда их выставляют в дураках. И я их понимаю. Должен признать, в прошлом году в результате моих действий они и вправду выглядели по-дурацки. – Значит, вы больше не будете уезжать? – оживилась Лукреция, не в силах сдержать радость. Маркиз покачал головой. – Нет. Бедняги! Им придется оставаться в руках неприятеля до окончания войны. Лорд Бомонт сообщил мне, что наиболее знатных пленников отправляют из Парижа дальше на юг, в Авиньон или Лион. – Это замечательно! – вырвалось у Лукреции. Маркиз удивленно посмотрел на нее. Он хотел было ответить ей, но передумал и поднялся из-за стола. – Я хочу, чтобы вы увидели закат, – сказал он. – Это потрясающее зрелище! Он проводил Лукрецию из столовой, по дубовой лестнице они поднялись на второй этаж. Маркиз открыл дверь, и они оказались в комнате, откуда открывался прекрасный вид на море. В полукруглой комнате было шесть окон, она вся была залита красноватым светом. Солнце медленно погружалось в море. В спокойной водной глади отражались его алые и золотые лучи. – Какая чудесная комната! Какой великолепный вид! – воскликнула Лукреция. – Я рад, что вы такого мнения, – ответил маркиз. – Я сам спроектировал ее. Когда я живу здесь, мне кажется, что я плыву в море на большом галеоне. Лукреция окинула взглядом комнату. Это была спальня. В комнате стояла огромная позолоченная кровать, украшенная резными изображениями дельфинов и других морских существ. Она смотрела в изумлении на необычную кровать, но изумление быстро сменилось восхищением – в жизни она не видела кровати красивее. – Мой дед купил ее в Италии, – пояснил маркиз. – Я подумал, что она как нельзя лучше подходит для этого дома. Поэтому я перевез ее сюда из Мерлинкура. – Фантастика! – пробормотала Лукреция, разглядывая алый шелковый балдахин, на котором был вышит герб Мерлинов. И вдруг она увидела на кровати свою ночную рубашку. – Если мы сегодня проведем здесь ночь, я не имею права прогнать вас из вашей собственной постели, – скороговоркой выпалила Лукреция и подняла глаза на маркиза. Выражение его лица заставило ее сердце отчаянно забиться. Едва не теряя сознание от охватившего ее волнения, она подошла к распахнутому окну. Она не видела красоты заката, не слышала шума моря и волн, бьющихся о прибрежные камни и откатывающихся назад пенными гребнями. Она была охвачена острым, почти болезненным ощущением близости маркиза, стоявшего рядом с ней. Мгновенье помолчав, он спросил: – А почему вы плакали? Ее удивил его вопрос: она полагала, что смыла следы слез. Лукреция не знала, что ему ответить. Заметив, что маркиз ждет от нее объяснения, она неуверенно произнесла: – Я… я… устала. – Я могу это понять, – согласился маркиз. – А может быть, вам еще немного грустно от того, что приключение кончилось? Вам жаль расставаться с тревогой, волнением, радостью, которую мы и в опасности испытывали от того, что нам удается перехитрить французов? Ведь было так приятно сознавать, что мы переигрываем противника! – Д-да, – пробормотала Лукреция. – Излишне говорить, как вы были великолепны. Я и не подозревал раньше, что женщина может быть такой отважной, стойкой, доблестной и просто волшебной! Лукреция почувствовала, что искренние слова маркиза вот-вот вызовут у нее слезы. – В-вы действительно так д-думаете? – спросила она, запинаясь на каждом слове. – Да, я думаю так. И я думаю о многом другом, – ответил он. – Мне так стыдно, что я не выдержала все испытания до конца. – Вы полагаете, я не проклинал себя за то, что мучаю вас, заставляя идти дальше и дальше?! – воскликнул маркиз. – Я с ума сходил, тревожась за вас, и забывал при этом о том, что вы юная хрупкая женщина. То, что я от вас требовал, было так жестоко! Лукреция не могла вымолвить ни слова в ответ. Она чувствовала, как по щекам у нее все-таки потекли потоки слез – и все из-за того, что маркиз говорит с ней так взволнованно и… ласково. – Наши приключения – волнующая повесть, которую мы будем рассказывать своим детям и внукам! Но есть один вопрос, который волнует меня. И я хотел бы услышать от вас ответ. – Какой вопрос? – попыталась спокойно произнести Лукреция, но ее голос задрожал и выдал ее волнение. – Я хочу знать, почему вы на самом деле пошли за мной, – сказал маркиз. – Почему там, в лесу, вы так беспокоились, чтобы я не замерз? Почему заботились о моей руке и почему отдали мне почти весь завтрак у мадам Круа, когда мы оба были голодны? Маркиз умолк. А Лукреция почувствовала, что вот-вот она разрыдается в голос, и продолжала стоять у окна, пытаясь взять себя в руки. – Посмотрите на меня, Лукреция! – попросил маркиз. Она не смела пошевелиться и не поднимала опущенной головы. Маркиз сказал с упреком: – Вот непокорная! А помните, всего несколько дней назад вы дали обет меня слушаться? Помните? «Любить, чтить и повиноваться…» Это были ваши слова перед алтарем. А теперь вы мне не повинуетесь и, как видно, не собираетесь меня чтить. Выходит, остается лишь одно: любить! Это слово, казалось, взорвало пространство между ними. – Вы вышли за меня замуж ради титула, Лукреция? Вопрос был настолько неожиданный, что она ни секунды не колеблясь воскликнула: – Конечно нет! Или вы можете вообразить, чтобы я вышла замуж за мужчину, если я… Она вдруг осеклась. До нее дошло, что маркиз застал ее врасплох. И теперь она распознала капкан, в который так легко попалась. Она закрыла глаза. «Боже, боже! Теперь у меня ничего не осталось, даже гордости», – подумала она. – Вы выйдете лишь за того, кого любите, – договорил за нее маркиз. Оба замолчали. Потом маркиз продолжал: – Повернитесь ко мне, Лукреция, я должен вам кое-что сказать! Эти слова прозвучали как приказ. Лукреция поняла: продолжать борьбу бесполезно. Проиграв последнюю битву, она повернулась к нему, почувствовав, что он лишил ее воли. Взору маркиза предстало ее бледное, заплаканное личико, слезы, стоящие в глазах, дрожащие губы. Он произнес чуть слышно: – Лукреция, я хочу вам сказать то, чего, клянусь, за всю жизнь не говорил ни одной женщине: я люблю вас! Ей показалось, что она ослышалась. Потом ее лицо стало оживать под взглядом маркиза, ее глаза засияли, и, пробормотав что-то неясное, она подалась к нему и припала к его груди. Его руки обвили ее плечи, и он нежно прижал ее к себе. – Я люблю вас, моя драгоценная! Я люблю вас больше любой женщины на этом свете. – Это правда? Это на самом деле так? – У нее хватило сил лишь прошептать эти слова. Ей казалось, что это ей снится. – Поверьте – я вас люблю всей душой! – Но вы терпеть не можете глупых неопытных барышень! Он рассмеялся ласково и нежно: – Так вот почему вы разыгрывали этот блестящий, остроумный и в чем-то даже мудрый спектакль, который возбудил мое любопытство, заинтриговал меня и почти заставил поверить вам! – И вы догадались, что это притворство? – спросила Лукреция, все еще пряча лицо у него на груди. – Вначале – нет, – ответил маркиз. – Вы мастерица перевоплощения, Лукреция. Но должен вам заметить: маскируясь, вы забыли одну очень важную деталь. – Какую… какую деталь? – Вы забыли замаскировать свои глаза. – Что вы имеете в виду? – прошептала она в замешательстве. – Вы не могли их изменить… Ваши глаза оставались такими искренними, такими невинными и растерянными! – сказал маркиз. – И еще кое-чем вы меня удивили, моя милая. – Чем же? – Когда там, в сарае, я заставил вас замолчать поцелуем, догадываясь, что нас могут услышать, я был уверен: я первый мужчина, который коснулся ваших губ. В этот момент маркиз ощутил, как встрепенулась в его объятиях Лукреция. Взяв двумя пальцами ее подбородок, он повернул ее лицо к себе. – Хотите проверить, был ли я прав? – спросил он глухо. По ее щекам побежали слезы. Нежно, очень бережно он осушил их поцелуями, потом поцеловал уголки ее рта. Ее губы дрожали, и она ощутила желание, столь сильное, какого не испытывала в жизни, почувствовав его прикосновения. И тогда он поцеловал ее долгим, страстным поцелуем. Всепоглощающий экстаз, который впервые посетил ее в момент опасности в сарае, пронзил ее, словно удар молнии. Но теперь вся она наполнилась восторгом, торжествующим ликованием. Ее губы, жаждавшие его поцелуев, прильнули к его устам, и в недрах ее тела вспыхнул мучительный огонь, мгновенно охвативший всю ее целиком. Когда их губы наконец разомкнулись и маркиз взглянул на девушку, он подумал, что ему никогда не доводилось видеть столь лучезарного женского взгляда. – Моя прекрасная возлюбленная! – воскликнул он. – Моя храбрая, нежная, идеальная женушка! Его по-особому звучащий голос заставил ее отвернуться в смущении. – Так получилось лучше? – прошептала она. Он улыбнулся, прикасаясь к ее волосам. – Это был самый восхитительный поцелуй в моей жизни, – ответил он. – Но я должен кое-что объяснить вам, моя любимая. Любой мужчина для развлечения ищет женщину искушенную и ловкую, а жену желает иметь чистую, не знающую других мужских прикосновений – кроме его. Сжав ее в объятиях, он с воодушевлением продолжал: – Я убил бы любого мужчину, который дотрагивался до вас в прошлом, и, клянусь, уничтожу любого, кто попытается сделать это в будущем! – Он еще крепче сомкнул объятия и добавил: – И еще, моя милая: вы моя, и если я поймаю вас на том, что вы бросаете кокетливые взгляды из-под ресниц на кого-то кроме меня, – я вас поколочу! Его властный тон удивил Лукрецию. Маркиз, которому, казалось, слова давались с трудом, сказал: – А теперь, моя милая, я должен сообщить вам наши планы, пока я сам о них еще не забыл. Мы задержимся здесь еще на некоторое время, а потом выйдем в море и пойдем вдоль побережья до Дувра. Премьер-министр попросил меня заняться расследованием деятельности контрабандистов. Эти преступления приобретают такие масштабы, что не могут не вызывать тревогу. Ведь из-за них Наполеону достается наше золото, и на это золото он и продолжает вести войну. Лукреция подняла голову. – Насколько это опасно? – спросила она. – Не настолько, чтобы вы могли волноваться, – заверил маркиз. – Мне поручено лишь расследовать их деятельность, а вот прекратить ее и схватить преступников – миссия военных. Заметив, как страх исчезает из ее глаз, он добавил: – Но если мне будет угрожать опасность, мне придется взять вас с собой для защиты! Лукреция засмеялась, а он продолжал: – А после этого мы, наверное, смогли бы провести лето в Мерлинкуре. Заметив, как у нее от радости заблестели глаза, он добавил: – Вам больше не придется оставаться за воротами, моя милая, вы будете в поместье, вместе со мной. У нас там будет так много дел! Особенно если мы хотим, чтобы сокровища, подаренные мне вашим отцом, заняли достойные места, которые принадлежат им по праву. – Я была бы счастлива заниматься этим и жить в Мерлинкуре, если это не покажется вам скучным. – Вы на самом деле думаете, что я буду с вами скучать? – спросил маркиз. – Милая моя, я влюблен. Впредь, находясь вместе со мной, вы никогда не должны бояться того, что у вас будет скучающий супруг. Он поцеловал ее в щеку, потом коснулся губами ее нежной кожи на другой щеке и сказал: – Вместе! Это важное слово. И ночью мы тоже будем вместе. Так что, вне сомнения, вам не будет одиноко и не понадобится телескоп! Сжав ее в объятиях, он тихо добавил: – И не нужна будет подушка, разделяющая нас. – Вы… вы тогда ее забрали, – с упреком сказала Лукреция. – Да, я ее убрал. Вы были такая теплая, нежная и восхитительная, что мне хотелось быть ближе к вам. – А почему вы не сказали об этом мне? – спросила Лукреция. – Я думала, что вы меня не хотите. Вы и слова не сказали, чтобы дать мне понять, что я желанна… Ни слова за все то время, что мы были во Франции вместе. Вы ни разу не поцеловали меня. В то утро, проснувшись, я подумала, что потеряла вас навсегда. – Это невозможно, моя драгоценная, – возразил маркиз. – И если б вы только знали, как трудно мне было сдерживаться и не дотрагиваться до вас, не целовать вас. Он замолчал, почувствовав, что его слова вызвали в ней трепет, а затем продолжал: – Я боялся, что напугаю вас, когда мы останемся наедине, и я не был уверен, что вы меня любите! Но мне почему-то было трудно сказать вам, что вы самая красивая женщина, которую я когда-либо видел! – Вы правда так думаете? – Вы красивее, чем может быть любая другая женщина! – воскликнул маркиз. – Когда я увидел вас впервые, вы напомнили мне мадонн на картинах ранних итальянских мастеров, я почувствовал, что открываю для себя нечто уникальное… Мне показалось, что я нашел то чудо, которое искал всю жизнь. Но когда вы дразнили и провоцировали меня, мне становилось страшно. – Страшно? – Что до меня вас могли любить другие мужчины… – А это было для вас так важно? Он прижал ее к себе с такой силой, что ей стало трудно дышать. – Это было бы важно для меня. Я хотел, чтобы вы принадлежали только мне. Я мечтал, чтобы вы не были такой распущенной, как те женщины, которых я знал прежде. Лукреция смотрела ему в глаза. Он нежно сказал: – Когда эти пьяные негодяи оскорбили вас, а вы не поняли, чего от вас хотят, я понял, что вы лишь дитя. В то же время я убедился: вы та женщина, чей идеальный образ я ношу в своем сердце. – Это мне не грезится? Это все происходит на самом деле? – спросила Лукреция. – Вы любите меня? Это была фраза ребенка, который хочет, чтобы его ободрили. – Я люблю вас всем сердцем, всей душой, – ответил маркиз. – Это то, что я рекомендовал вам требовать с любого мужчины, желающего «заняться с вами любовью». И эти чувства я обращаю к вам. – Он глубоко вздохнул и продолжил: – Когда мы лежали рядом на кровати на той французской ферме, и прошлой ночью, когда я вас раздевал, думая, что вы самое обворожительное создание, которое я видел когда-либо в жизни, я вел себя по-джентльменски – как обещал вам! Он помолчал, а затем продолжил тихо: – Но, Лукреция, мне очень наскучило вести себя по-джентльменски. Маркиз ждал от нее ответа. Потом, покраснев и опустив глаза от смущения, она прошептала так, что только он мог слышать: – Мне не хотелось бы, чтобы вы и дальше скучали, милорд. Он вскрикнул, и это был возглас триумфа и восторга, восторга человека, который осознал, что он счастлив. Потом он обнимал ее, прижимая к сердцу, и вынимал шпильки из ее волос, чтобы они рассыпались у нее по плечам, ниспадая до талии. – Как ты прекрасна, моя милая! – глухо сказал он. – Я хочу целовать всю тебя – с макушки, пахнущей фиалками, до подошв твоих бедных, измученных крошечных ножек. Но пока я не могу оторваться от твоих зовущих губ, потому что они пленяют меня так, как ни одни женские губы не пленяли прежде! Говоря это, он стал медленно расстегивать застежки ее платья, обнажив белые плечи, и провел губами по совершенным изгибам ее шеи, снова напомнившим ему о мерлинкурских лебедях. Потом его пальцы стали ласкать ее маленькие острые груди, заставляя ее трепетать от блаженного, неведомого прежде чувства. Потом их губы встретились. Они впились друг в друга с восторгом и радостью, и он все теснее прижимал ее к себе, уже ни о чем не думая. – Я люблю тебя! Боже, как я тебя люблю! – вскричал маркиз. Лукреция заметила, что его глаза имеют то же выражение, которое так потрясло ее, когда она встала перед ним на колени, чтобы снять ему сапоги. Это были глаза, полные любви и желания! Это была всепоглощающая, требовательная, властная, жгучая, пронзительная любовь! Лукреция на секунду отпрянула, испугавшись силы его страсти, словно опасаясь, что ее пламя сожжет ее дотла. Это чувство уже не было тем нежным и уютным, которое она ожидала испытать. Оно было всепоглощающее, мощное, бурное. И это неизведанное прежде чувство ей предстояло испытать, когда она будет «заниматься любовью» с мужчиной, которого любит и который любит ее! – Ты моя! – прошептал маркиз, сжимая ее в объятиях. – Моя! Я боготворю тебя! Ты моя единственная любовь, моя жена, вся моя жизнь! Лукреция ощутила неистовое биение его сердца, и ее охватило страстное возбуждение, почти нестерпимое и болезненное. И она поняла, что это и есть восторг, красота и триумф божественного экстаза, уносящего мужчину и женщину к самому солнцу. – Я люблю… тебя… тоже, – прошептала она, но слова были им больше не нужны. notes Примечания 1  Герцог Кларенский (1792–1849 гг.) – впоследствии король Великобритании Вильгельм IV (1830–1837 гг.). (Здесь и далее – прим. перев.) 2  Чарльз Джеймс Фокс (1749–1806 гг.) – английский политический деятель, светский лев. 3   Родственник, к которому отойдет наследство в случае, если основной наследник по какой-либо причине не сможет вступить в права наследования. 4   Сердечные дела (фр.). 5   Бог мой (фр.). 6   Это невозможно (фр.). 7   Карл II (1630–1685 гг.) – английский король из династии Стюартов. 8   Титул Наполеона Бонапарта с 1799 по 1804 г.